Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 2)
Мы тут же принялись за дело, и можете поверить, что уговаривать нас не пришлось.
Тут опять появились романы с продолжением, а первые лица Парижа снова канули в безвестность; и те же говоруны, что говорили до революции, а также после революции, вновь принялись говорить, не находя отклика, и говорить они будут вечно.
Среди всех этих говорунов был один, который чаще все-таки помалкивал.
Все были ему за это благодарны, и, когда он шел с ленточкой депутата, люди ему кланялись.
В один прекрасный день он поднялся на трибуну… О господи! Я хотел назвать вам его имя, да позабыл.
В один прекрасный день он поднялся на трибуну… Ах да, надо вам знать, что в Палате депутатов царило в тот день скверное настроение.
Незадолго до того Париж избрал своим представителем одного из тех людей, что писали романы с продолжением.
Я, кстати, помню, как звали этого человека.
Его звали Эжен Сю.
Итак, Палата пребывала в скверном настроении по поводу избрания Эжена Сю; ее скамьи и так уже пятнали своим присутствием четыре или пять писателей, и это было для нее невыносимой обидой.
Их имена – Ламартин, Гюго, Феликс Пиа, Кине, Эскирос[6] и т. д.
Итак, депутат, чьего имени я не упомню, ловко воспользовавшись скверным настроением, царившим в Палате, взошел на трибуну. Все сказали: «Тсс!» Все навострили уши.
Он сказал, что роман с продолжением послужил причиной
убийства Генриха IV Равальяком;
убийства маршала д’Анкра Людовиком XIII;
убийства Фуке Людовиком XIV;
убийства Людовика XV Дамьеном;
убийства герцога Беррийского Лувелем;
убийства Луи Филиппа Фьески
и, наконец, убийства жены г-на де Пралена ее собственным мужем[7].
Он добавил:
что все супружеские измены, все взятки и вымогательства, а также все кражи совершаются по вине романа с продолжением и что стоит лишь запретить его или подвергнуть цензуре, как люди в тот же миг образумятся и, вместо того чтобы продолжать идти к бездне, обратятся вспять, к золотому веку, который воцарится очень скоро, если человечество проделает в обратном направлении столько же шагов, на сколько оно ушло вперед.
Генерал Фуа[8] однажды воскликнул: «Когда звучат слова „честь“ и „родина“, во Франции раскатывается эхо».
Да, это правда, такое эхо звучало во времена генерала Фуа, мы, умеющие говорить, слыхали его и очень рады, что мы его слыхали.
– Где это эхо? – спросят нас.
– Какое эхо?
– Эхо генерала Фуа.
– Там же, где ныне прошлогодний снег поэта Вийона[9]; быть может, когда-нибудь оно отыщется – будем уповать на это!
Во всяком случае, в тот день – а это отнюдь не был день генерала Фуа – на трибуне зазвучало другое эхо.
Странное это было эхо; оно говорило:
«Наконец пришло для нас время обескровить то, чем восхищается Европа, и продать по возможно более дорогой цене то, что всякое другое правительство, окажись оно на нашем месте, раздавало бы бесплатно, – гений».
Надо сказать, что это жалкое эхо говорило совсем не само за себя, а всего лишь повторяло слова оратора.
Палата, за немногими исключениями, эхом откликнулась на это эхо.
Увы! Вот уже тридцать пять, а то и сорок лет роль большинства заключается именно в этом. В Палате так же, как в театре, традиции играют подчас роковую роль!
И вот большинство согласилось с тем, что все кражи, все взятки и вымогательства, все нарушения супружеской верности совершаются под влиянием романов с продолжением; и что г-н де Прален убил свою жену; а Фьески убил Луи Филиппа; а Лувель убил герцога Беррийского; а Дамьен убил Людовика XV; а Людовик XIV убил Фуке; а Людовик XIII убил маршала д’Анкра, и, наконец, Равальяк убил Генриха IV исключительно под влиянием романов с продолжением, даже в тех случаях, когда сие происходило до рождения самого этого жанра.
Большинство согласилось, что необходимо ввести налог. Быть может, читатель не задумывался над тем, что такое налог, и задает себе вопрос, каким образом налог, то есть один сантим с экземпляра, может убить роман с продолжением?
Любезный читатель, один сантим с экземпляра, коль скоро роман ваш печатается в сорока тысячах экземпляров, – знаете, сколько это выйдет? Четыреста франков с каждого выпуска!
Это вдвое больше, чем платят авторам в тех случаях, когда их зовут Эжен Сю, Ламартин, Мери[10], Жорж Санд или Александр Дюма.
Это в три или в четыре раза больше, если автор носит имя, подчас весьма почтенное, но не столь модное, как те, что мы перечислили выше.
Итак, ответьте мне, оправданно ли с нравственной точки зрения решение правительства обложить товар налогом, вчетверо превосходящим действительную стоимость товара?
Тем более что оспаривается право нашей собственности на этот товар, то есть на наш талант.
В результате ни одна газета, даже самая дорогая, не в состоянии больше покупать романы с продолжением.
В результате чуть не все газеты печатают репортажи с продолжением.
Что вы скажете, любезный читатель, по поводу репортажей в «Конститюсьоннель»?
– Тоже мне чтение!
Что ж, вполне справедливо!
Вот именно, политикам только того и надо было, чтобы прекратились разговоры о литераторах.
Не говоря уж о том, что все это весьма способствует нравственному совершенствованию репортажа.
Мне, например, написавшему «Монте-Кристо», «Мушкетеров», «Королеву Марго» и т. д., предложили сочинить теперь «Историю Пале-Рояля».
Вот вам приблизительный итог подобных новаций:
С одной стороны – «Репортаж об игорных домах».
С другой – «Репортаж о публичных домах»!
Мне, человеку, в общем-то, верующему, недавно предложили «Репортаж о преступлениях римских пап»!
Мне предложили… Не смею пересказывать все, что мне предложили за последнее время.
Все бы не беда, если бы дело ограничилось тем, что мне предлагают
Между тем мне предложено кое-чего
Как-то утром я получаю от Эмиля Жирардена[11] такое письмо:
Черт побери, мне все стало ясно!
У Эмиля Жирардена в залежах его архивов сохранились мои «Мемуары»; ему охота издать «Мемуары», за которые не надо платить налога, вместо «Анжа Питу», за которого надо платить.
Таким образом, были отвергнуты шесть томов моего романа – зато напечатаны двадцать томов «Мемуаров».
Так-то вот, любезнейший и дражайший мой читатель, идея была загублена на корню.
«Анжа Питу» задушили точь-в-точь как императора Павла I – не за горло, а поперек живота.