Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 15)

Итак, юноша, охваченный этим чувством, неотделимым от поступка, на который он решился, бегом устремился в сторону деревни Ларни, которую мигом заметил в той млечной белизне, что звезды льют с небес, как сказал старик Корнель. Он миновал деревню, пошел по огромному оврагу, который тянется от Ларни до деревни Восьенн и включает в себя пруды Валю; в Восьенне он вышел на большую дорогу и зашагал уже спокойнее, сознавая, что следует путем королей.

Себастьен был очень рассудительный мальчик, он прибыл из Парижа в Виллер-Котре, ведя беседу по-латыни, и потратил на путешествие три дня; он прекрасно понимал, что за одну ночь до Парижа ему не добраться, и не тратил сил попусту на разговоры на каком бы то ни было языке.

Итак, он не спеша спустился с первого восьеннского холма и взошел на второй; затем, выбравшись на ровную дорогу, прибавил шагу.

Быть может, Себастьена подгоняли мысли о том, что приближается весьма неприятный отрезок пути, который в те времена пользовался скверной репутацией, ныне совершенно утраченной, как идеальное место для засады. Это место зовется Чистый Ключ, потому что там бьет прозрачный источник, а в двадцати шагах от него на дорогу выходят разверстые устья двух каменоломен, подобные двум адским вратам.

Трудно сказать, боялся ли Себастьен, проходя этот кусок пути, потому что он не ускорил шаг и, хотя мог перейти на противоположную сторону дороги, продолжал идти по самой ее середине, а чуть дальше даже зашагал медленнее – несомненно, потому, что дорога пошла немного в гору, – и наконец достиг перекрестка, от которого отходили два пути – в Париж и в Крепи.

Тут он внезапно остановился. Когда он ехал из Парижа, то не приметил, по какой из двух дорог; возвращаясь в Париж, не знал, какую дорогу выбрать.

Идти направо? Или налево?

Обе были обсажены одинаковыми деревьями, обе одинаково вымощены. Обратиться с вопросом было не к кому.

Выходя из одной точки, дороги на глазах быстро расходились в разные стороны; это означало, что в случае, если Себастьен ошибется, наутро он сильно отклонится от верного пути.

Себастьен в нерешительности остановился.

Он пытался найти какую-нибудь примету, которая позволила бы ему узнать дорогу, по которой он прибыл, но если уж он средь бела дня не мог бы распознать эту примету, то в темноте он тем более не мог бы ее найти.

В растерянности он уселся на перепутье, отчасти чтобы передохнуть, отчасти чтобы поразмыслить, как вдруг издали, со стороны Виллер-Котре, ему послышался галоп одной или двух лошадей.

Он навострил уши и привстал.

Никакой ошибки: цоканье лошадиных подков по дороге доносилось все отчетливее.

Теперь у Себастьена было к кому обратиться с вопросом.

Он приготовился остановить всадников и узнать у них дорогу.

Вскоре он завидел в темноте очертания их фигур; из-под копыт лошадей снопами сыпались искры.

Тогда он встал на ноги, пересек ров и стал ждать.

Кавалькада состояла из двух человек, один из них галопом скакал на три-четыре шага впереди другого.

Себастьен с полным основанием решил, что один из них господин, а другой слуга.

Итак, он подошел на три шага, собираясь обратиться к первому.

Тот заметил человека, вынырнувшего, так сказать, изо рва, и, подумав, что это засада, потянулся к седельной кобуре.

Себастьен заметил это движение.

– Сударь, – сказал он, – я не грабитель, я мальчик, которого недавние версальские события призывают в Париж: мне нужно разыскать там отца; я не знаю, по какой из этих двух дорог идти; укажите мне, которая из них ведет в Париж, и это будет для меня огромной услугой.

Изысканность, с которой выражался Себастьен, и юношеская звонкость его голоса, показавшегося всаднику знакомым, заставили его придержать коня, невзирая на спешку.

– Дитя мое, – благосклонно спросил он, – кто вы и почему пустились в столь дальний путь среди ночи?

– Я же не спрашиваю вас, сударь, кто вы. Я спрашиваю у вас дорогу – дорогу, в конце которой узнаю, жив мой отец или умер.

В его почти еще ребяческом голосе послышалась твердость, поразившая всадника.

– Друг мой, дорога, по которой мы едем, ведет в Париж, – сказал он, – я сам ее плохо знаю, потому что был в Париже только два раза, но все же совершенно уверен, что это та самая дорога.

Себастьен, поблагодарив, отступил на шаг. Лошадям не хватало дыхания; всадник, который казался господином, снова пустился в путь, но уже не столь быстрым аллюром.

Лакей последовал за ним.

– Господин виконт, – спросил он, – вы узнали этого мальчика?

– Нет, но мне сдается…

– Неужели, господин виконт, вы не узнали юного Себастьена Жильбера, питомца аббата Фортье?

– Себастьена Жильбера?

– Ну да, того самого, что время от времени приходил на ферму к мадемуазель Катрин вместе с долговязым Питу.

– В самом деле, ты прав.

Затем, придержав коня, он обернулся и спросил:

– Так это вы, Себастьен?

– Да, господин Изидор, – отозвался мальчик, поскольку он-то прекрасно узнал всадника.

– Но подойдите же, мой юный друг, – сказал всадник, – и расскажите мне, с какой стати вы очутились один на дороге в столь поздний час.

– Я все вам сказал, господин Изидор: я иду в Париж узнать, жив мой отец или убит.

– Увы, бедное дитя, – с непритворной печалью произнес Изидор, – я еду в Париж по сходной причине, только у меня более нет сомнений!

– Да, я знаю. Ваш брат?..

– Один из моих братьев, мой брат Жорж, был вчера утром убит в Версале!

– Ах! Господин де Шарни!

Себастьен шагнул вперед и простер к Изидору руки.

Изидор взял их в свои и сжал.

– Что ж, милое дитя мое, – заговорил Изидор, – раз уж судьба у нас схожа, нам не стоит разлучаться; должно быть, вы так же, как я, спешите в Париж.

– Очень спешу, сударь!

– Не можете же вы идти пешком.

– Я готов идти пешком, но это было бы слишком долго, поэтому я собираюсь завтра сесть в первую же карету, с которой мне будет по дороге, и, уплатив за проезд, проделать в ней как можно большую часть пути до Парижа.

– А если вы не повстречаете кареты?

– Пойду пешком.

– Лучше, дитя мое, садитесь на лошадь позади моего лакея.

Себастьен отнял руки от рук Изидора.

– Благодарю вас, господин виконт, – сказал он.

Эти слова прозвучали столь выразительно, что Изидор понял, какую обиду нанес мальчику, предложив ему сесть на круп лошади позади его лакея.

– А еще лучше, – сказал он, – вот что: садитесь-ка на его место; он нагонит нас в Париже. Спросит в Тюильри, там ему всегда сообщат, где я.

– Благодарю вас, сударь, – возразил Себастьен уже мягче, потому что ценил деликатность этого нового предложения, – благодарю, но я не хочу, чтобы из-за меня вы лишались его услуг.

Теперь им ничего не оставалось, кроме как прийти к согласию, потому что первые мирные шаги были уже сделаны.

– Ладно, вот что будет лучше всего, Себастьен: забирайтесь-ка на лошадь позади меня. Уже светает; в десять утра мы будем в Даммартене, то есть на полпути; там оставим обеих лошадей под присмотром Батиста – все равно они не смогут скакать дальше, а сами сядем в почтовую карету, которая отвезет нас в Париж. Я так и намеревался поступить, вы ничуть не нарушите моих планов.

– Это правда, господин Изидор?

– Клянусь честью!

– Тогда… – протянул юноша в нерешительности, сгорая от желания согласиться.