Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 14)

Затем, достав из кармана флакон с нюхательной солью, она приблизила его к ноздрям Марии-Антуанетты.

Обморок был настолько глубок, что, несмотря на действенность соли, лишь на исходе десяти минут Мария-Антуанетта испустила вздох.

Услышав этот вздох, возвещавший, что королева возвращается к жизни, Андреа снова испытала соблазн удалиться, но в этот раз, как и в прошлый, ее удержало сознание долга, которое было в ней так сильно.

Она только убрала руку, которой поддерживала голову Марии-Антуанетты, приподнимая ее, чтобы на лицо или на грудь королевы не капнул едкий уксус, в котором была растворена соль. Одновременно ей пришлось убрать от ее лица флакон.

Голова королевы упала на подушку; едва флакон отодвинули, Мария-Антуанетта вновь погрузилась в обморок, казалось еще более глубокий, чем в прошлый раз.

Все так же холодно, скупыми движениями, Андреа опять приподняла ее и подставила ей нюхательную соль, которая вновь оказала свое действие.

По всему телу королевы пробежала легкая дрожь, Мария-Антуанетта вздохнула, открыла глаза; собравшись с мыслями, она вспомнила зловещую примету и, чувствуя, что рядом с ней другая женщина, обняла ее обеими руками за шею с криком:

– Ох, защитите меня! Спасите меня!

– Ваше величество, вы не нуждаетесь в защите, потому что вы здесь среди друзей, – отвечала Андреа, – а от обморока, который с вами приключился, вы, как мне кажется, уже спасены.

– Графиня де Шарни! – вскричала королева, разжимая объятия, в которые она заключила Андреа, и непроизвольно почти отталкивая ее.

От Андреа не ускользнуло ни это движение, ни чувство, которым оно было вызвано.

Но в первое мгновение она осталась неподвижна и словно бесчувственна.

Потом, отступив на шаг, она осведомилась:

– Ваше величество, прикажете помочь вам раздеться?

– Нет, графиня, благодарю, – неверным голосом ответила королева, – я разденусь сама. Ступайте к себе, вы, должно быть, сильно нуждаетесь в сне.

– Я вернусь к себе, но не с тем, чтобы спать, государыня, – возразила Андреа, – а чтобы охранять сон вашего величества.

И, присев перед королевой в почтительном поклоне, она удалилась к себе медленной, торжественной поступью, какой ходили бы статуи, если бы статуи умели ходить.

Глава VII

Дорога в Париж

В тот же вечер, когда свершились события, о которых мы только что рассказали, случилось еще одно, не менее важное происшествие, взволновавшее весь коллеж аббата Фортье.

Часов в шесть вечера исчез Себастьен Жильбер, и, несмотря на то что сам аббат и его сестра, м-ль Александрина Фортье, усердно искали его по всему дому, он не нашелся до полуночи.

Расспросили всех, но никто не знал, что случилось с мальчиком.

Только тетя Анжелика, когда около восьми вечера выходила из церкви, где она расставляла стулья, как будто заметила его: мальчик свернул в переулок между церковью и тюрьмой и бегом бежал к Цветнику.

Вместо того чтобы успокоить аббата Фортье, это сообщение встревожило его еще больше. Он знал, что Себастьеном порой овладевали странные галлюцинации, во время которых ему являлась женщина, называвшая себя его матерью, и много раз на прогулках аббат, помня об этих его припадках, следовал за ребенком глазами, когда замечал, что тот слишком углубился в лес, а если опасался потерять его из виду, тут же отряжал за ним лучших в коллеже бегунов.

И всегда они находили мальчика запыхавшимся, на грани обморока, прислонившимся к какому-нибудь дереву или растянувшимся во мху, на зеленом ковре, который устилал густые лесные заросли.

Но такие припадки никогда не настигали Себастьена вечером; никогда не приходилось разыскивать его по ночам.

Должно быть, с мальчиком приключилось нечто необычайное, но напрасно аббат Фортье ломал себе голову – он не мог догадаться, что же произошло.

Тетя Анжелика не ошиблась: она видела именно Себастьена Жильбера, когда он скользнул в темноту и во всю прыть понесся через ту часть парка, которую именовали Цветником.

Добравшись до Цветника, он направился на Фазаний двор; затем, миновав Фазаний двор, бросился в узкую просеку, которая вела прямиком в Арамон.

Через три четверти часа он был в деревне.

Теперь, когда мы знаем, что целью побега Себастьена была деревня Арамон, нам нетрудно догадаться, что ему было там нужно.

Себастьен хотел повидать Питу.

К несчастью, Питу выходил из деревни с одной стороны в тот миг, когда Себастьен входил в нее с другой стороны.

Как мы помним, Питу после пира, который задала сама себе национальная гвардия Арамона, по окончании которого он, наподобие античного воина, устоял на ногах, когда все остальные были повержены наземь, устремился на поиски Катрин, как мы опять-таки помним, обнаружил ее на дороге из Виллер-Котре в Писле в обмороке, всю застывшую, словно с последним жарким поцелуем Изидора из тела ее ушло все тепло.

Жильбер всего этого не знал; он пошел прямиком к хижине Питу и обнаружил, что она стоит отворенная.

Питу жил в такой простоте, что не имел необходимости держать дверь на запоре, был он дома или в отсутствии. Впрочем, даже будь у него привычка тщательно затворять дверь, нынче вечером на него навалились такие заботы, что он наверняка позабыл бы соблюсти эту предосторожность.

Себастьен знал жилище Питу как свое собственное, он разыскал трут и кремень, нашел нож, служивший Питу огнивом, поджег трут, от трута засветил свечу и стал ждать.

Но Себастьен был слишком возбужден, чтобы ждать спокойно, а главное, чтобы ждать долго. Он без конца метался от очага к двери, от двери до угла улицы; потом, как сестрица Анна, никого не видя на дороге, возвращался к дому, чтобы убедиться, что Питу не вернулся в его отсутствие.

Наконец, видя, что время идет, он приблизился к хромоногому столу, на котором были чернила, перья и бумага.

На верхнем листе бумаги были написаны имена, фамилии и возраст тридцати трех мужчин – весь личный состав арамонской национальной гвардии, находившийся под началом у Питу.

Себастьен аккуратно снял этот верхний лист, шедевр каллиграфии главнокомандующего, который для пользы дела не брезговал подчас опускаться до работы штабного писаря.

На следующем листе Себастьен написал:

Мой дорогой Питу!

Я приходил, чтобы рассказать, что неделю назад слышал между аббатом Фортье и викарием Виллер-Котре один разговор. Похоже, аббат Фортье находится в преступных сношениях с парижскими аристократами; он говорил викарию, что в Версале готовится контрреволюция.

Позже мы узнали о том жесте королевы, когда она нацепила черную кокарду, а трехцветную растоптала ногами.

Эта угроза контрреволюции и то, что нам стало известно позже о событиях, последовавших за банкетом, уже сильно встревожили меня из-за моего отца; ведь ты знаешь, что он враг аристократов, но нынче вечером, милый Питу, я узнал кое-что похуже.

Викарий пришел повидать кюре, а поскольку я боюсь за отца, я подумал, что ничего худого не будет, если я подслушаю продолжение того, что на днях услыхал случайно.

Говорят, мой милый Питу, что народ пошел на Версаль; он перебил много людей, и в их числе господина Жоржа де Шарни.

Аббат Фортье добавил:

– Давайте будем говорить тише, чтобы не встревожить маленького Жильбера: его отец уехал в Версаль и его тоже могли убить, как других.

Как ты понимаешь, мой милый Питу, больше я слушать не стал. Я тихонько выскользнул из своего укрытия, так что никто меня не услышал; пробрался через сад, очутился на площади перед замком и бегом припустил к тебе, чтобы просить тебя отвезти меня в Париж, что и не преминул бы сделать, причем от всей души, если бы ты оказался здесь.

Но тебя нет дома, и, может быть, ты вернешься поздно, если отправился в лес Виллер-Котре ставить силки; а если ты пробудешь там до утра, то я тебя не дождусь, потому что тревога моя слишком велика.

Поэтому я отправлюсь один; будь спокоен, дорогу я знаю. Впрочем, у меня осталось два луидора из денег, которые мне дал отец, и я сяду в первую же карету, какую встречу по дороге.

P. S. Я написал такое длинное письмо, во-первых, чтобы объяснить тебе причину моего отъезда, а потом, я все-таки надеялся, что ты вернешься, пока я его пишу.

Но я дописал, ты не вернулся, и я ухожу! Прощай или, вернее, до свидания: если с моим отцом ничего не случилось и если он не подвергается никакой опасности, я вернусь.

В противном случае я твердо решил изо всех сил просить его, чтобы он разрешил мне остаться с ним.

Успокой аббата Фортье насчет моего отъезда, только сделай это не сегодня, а завтра, когда пускаться за мной в погоню будет уже поздно.

Что поделать, ты не возвращаешься, и я ухожу. Прощай или, вернее, до свидания.

Затем Себастьен Жильбер, зная бережливость своего друга Питу, погасил свечу, отворил дверь и вышел.

Утверждать, будто Себастьен Жильбер пустился в столь дальнее путешествие без малейшего волнения, значило бы кривить душой; но волновался он совершенно не так, как другой ребенок на его месте: он не испытывал страха, просто он в полной мере сознавал значение своего поступка, состоявшего в том, что он ослушался приказов отца, но в то же время доказывавшего его сыновнюю любовь, а такое ослушание должен простить любой отец.

Впрочем, за то время, что мы не занимались Себастьеном, он вырос. Себастьену было уже почти пятнадцать, он был, пожалуй, чуть-чуть более бледным, хрупким, нервным, чем положено в его возрасте. Принимая в расчет темперамент Себастьена и то, что он был сыном Жильбера и Андреа, он был уже почти мужчиной.