Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 16)

– Слезай, Батист, и помоги господину Себастьену сесть на лошадь.

– Благодарю, это лишнее, господин Изидор, – возразил Себастьен и с проворством школяра вскочил, а вернее, взлетел на круп коня.

Затем трое людей и две лошади галопом пустились дальше и вскоре скрылись за гондревильским холмом.

Глава VIII

Явление

Как было условлено, трое всадников проследовали верхом до Даммартена.

Они прибыли в Даммартен часов в десять.

Всем им необходимо было подкрепиться; к тому же следовало раздобыть карету и почтовых лошадей.

Покуда Изидор и Себастьен сидели за завтраком, протекавшим в молчании, потому что Себастьена снедало беспокойство, а Изидора печаль, Батист распорядился, чтобы лошадей его хозяина почистили, и пустился на поиски двуколки и почтовых лошадей.

В полдень трапеза была завершена, а у дверей ждали лошади и двуколка.

Но Изидор, всегда ездивший на почтовых в собственной карете, не знал, что, когда путешествуешь в почтовых каретах, следует менять экипаж на каждом перегоне.

Поэтому у смотрителей, которые строго заставляли путешественников соблюдать правила, однако отнюдь не стремились соблюдать их сами, не всегда оказывались наготове кареты в каретном сарае и лошади на конюшне.

Так и случилось, что, выехав в полдень из Даммартена, путешественники лишь в половине пятого добрались до заставы, а к воротам Тюильри подкатили только в пять вечера.

Там им еще пришлось доказать, кто они такие: г-н де Лафайет выставил своих людей на все посты и, покуда продолжались беспорядки, добросовестно охранял короля, отвечая перед Национальным собранием за его безопасность.

Тем не менее, едва Шарни назвался и произнес имя брата, препятствия оказались устранены, и Себастьена с Изидором провели во двор Швейцарцев, откуда они перешли во внутренний двор.

Себастьен хотел, чтобы его немедля проводили на улицу Сент-Оноре, в дом, где жил его отец. Но Изидор возразил, что доктор Жильбер – врач, несущий службу при короле, и при дворе лучше, чем где бы то ни было, известно, что с ним произошло.

Себастьен, судивший всегда непредвзято, сдался на этот довод.

Посему он последовал за Изидором.

В Тюильри, хотя двор прибыл туда только накануне, уже установилось некое подобие этикета. Изидора ввели по парадной лестнице, и придверник предложил ему подождать в большой гостиной, обитой зеленой материей и слабо освещенной двумя канделябрами.

Остальные помещения тонули в полумраке; во дворце всегда жили частные лица, поэтому там пренебрегали ярким освещением, какое бывало в королевских резиденциях.

Придверник должен был разузнать и о графе де Шарни, и о докторе Жильбере.

Мальчик присел на канапе; Изидор принялся расхаживать взад и вперед.

Спустя десять минут вернулся придверник.

Его сиятельство граф де Шарни у королевы.

Что касается доктора Жильбера, с ним ничего не случилось; можно предположить, хотя это и не точно, что он у короля, – дежурный лакей сказал, что король заперся со своим врачом.

Но поскольку у короля, помимо лейб-медика, было еще четыре врача, дежуривших по очереди, никто не знал наверное, находился ли у короля именно г-н Жильбер.

Если это он, то, как только он выйдет, его предупредят, что какой-то человек ждет его в передней у королевы.

Себастьен вздохнул с облегчением: бояться больше нечего, его отец жив, цел и невредим.

Он подошел к Изидору, чтобы поблагодарить его за то, что тот привез его.

Изидор со слезами обнял мальчика.

При мысли о том, что Себастьен вновь обрел отца, ему еще дороже делался брат, которого он утратил и никогда не обретет снова.

В этот миг дверь отворилась; один из придворных стражей прокричал:

– Господин виконт де Шарни?

– Это я, – отозвался Изидор, выступая вперед.

– Господина виконта просят к королеве, – объявил придверник, отступая в сторону.

– Вы меня дождетесь, Себастьен, не правда ли? – спросил Изидор. – Если вас, конечно, не заберет доктор Жильбер. Помните, что я отвечаю за вас перед вашим отцом.

– Да, сударь, – ответил Себастьен, – и еще раз примите мою благодарность.

Изидор последовал за провожатым, и дверь затворилась.

Себастьен вновь уселся на канапе.

Теперь, когда он не беспокоился больше за жизнь отца и за себя, благо не сомневался, что доктор простит его, оценив его добрые намерения, мысли мальчика обратились на аббата Фортье, на Питу и на те волнения, которые причинило, должно быть, одному из них бегство Себастьена, а другому – его письмо.

Он не мог взять в толк, почему Питу – тем более что они так задержались в дороге, – почему Питу, которому довольно было лишь раздвинуть циркуль своих длинных ног, чтобы перегнать любую почту, не настиг их.

И разумеется, по естественной логике мышления, думая о Питу, он призадумался о том, что его окружает, – об огромных деревьях, о тенистых лесных дорогах, о затянутых синеватой дымкой лесных далях; затем, все более углубляясь в воспоминания, вспомнил он те странные видения, что являлись ему под этими огромными деревьями, под их густой необъятной сенью.

Он думал о женщине, которую столько раз видел во сне и только единожды – по крайней мере, так ему казалось – наяву, в день, когда он гулял по лесам Сатори, а та женщина проехала по лесу и растаяла, как облако, в своей роскошной коляске, влекомой двумя великолепными лошадьми, шедшими галопом.

Он вспомнил глубокое чувство, которое испытал при виде ее, и, наполовину уйдя в эту грезу, тихонько прошептал:

– Матушка! Матушка! Матушка!

Внезапно дверь, затворившаяся за Изидором де Шарни, вновь распахнулась. На сей раз в ней появилась женщина.

Случилось так, что во время этого явления глаза ребенка были устремлены на дверь.

Явление это так точно совпало с течением его мыслей, что мальчик содрогнулся, видя, что его греза материализовалась и ожила.

Но еще большее потрясение он испытал, когда узнал в вошедшей даме одновременно и призрак, и реальную женщину.

Призрак из его грез – и незнакомку из Сатори.

Он вскочил и вытянулся, словно подброшенный пружиной.

Губы его распахнулись, глаза округлились, зрачки расширились.

Задыхаясь, он тщетно пытался издать хотя бы звук.

Не обращая на него внимания, женщина величественно, гордо, надменно прошла мимо.

При всем наружном спокойствии эта женщина, должно быть, находилась в сильном нервном возбуждении: об этом свидетельствовали нахмуренные брови, шумное дыхание, бледность.

Она пересекла залу наискосок, отворила дверь, противоположную той, в которую вошла, и скрылась в коридоре.

Себастьен понял, что, если он не поспешит, она вновь от него ускользнет. Он растерянно взглянул на дверь, в которую она вошла, на другую, за которой скрылась, словно желал удостовериться в том, что она на самом деле была здесь, и ринулся по ее следам прежде, чем шлейф ее шелкового платья исчез за углом коридора.

Но она, слыша шаги за спиной, прибавила шаг, словно опасаясь преследования.

Себастьен понесся что было сил; в коридоре было темно; он боялся, что дорогое видение снова упорхнет от него.

Слыша, что шаги у нее за спиной стали приближаться, она заспешила еще больше и оглянулась.

Себастьен тихо вскрикнул от радости: это была она, в самом деле она!

Дама же, видя мальчика, с простертыми руками бегущего к ней, и не понимая причин этой погони, бегом бросилась вниз по лестнице, на которую выходил коридор.

Однако не успела она спуститься на один этаж, как Себастьен тоже добежал до конца коридора с криком:

– Сударыня! Сударыня!

Этот голос удивительным образом поразил молодую женщину до глубины ее существа: этот голос, горестный, как ей показалось, и в то же время бесконечно милый, проник к ней в самое сердце, от сердца, вместе с кровью пробежав по жилам, – в каждую частичку ее плоти, и она затрепетала с головы до ног.

Но в то же время, не понимая, зачем он ее зовет и что за чувства ею овладели, она снова ускорила шаг и ударилась в самое настоящее бегство.