Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 17)
Но теперь расстояние между ней и мальчиком сократилось настолько, что ей было не ускользнуть.
До низа лестницы они добежали почти одновременно.
Молодая женщина ринулась во двор; там ее поджидала карета, слуга держал наготове распахнутую дверцу.
Она проворно вскочила в карету и села.
Но прежде чем дверца кареты захлопнулась, Себастьен скользнул между слугой и дверцей и, схватив беглянку за край платья, страстно поцеловал его и воскликнул:
– О сударыня! Сударыня!
Тут молодая женщина посмотрела на очаровательного мальчика, сначала так ее испугавшего, и голосом более мягким, чем обычно, хотя в нем еще слышались и испуг, и волнение, произнесла:
– В чем дело, друг мой? Почему вы за мной бежите, почему вы меня зовете, что вам от меня нужно?
– Я хочу, – задыхаясь, отвечал мальчик, – хочу вас видеть, хочу вас обнять.
И так тихо, чтобы не услышал никто, кроме молодой женщины, добавил:
– Хочу назвать вас матушкой.
Молодая женщина вскрикнула, двумя руками обхватила его голову и, словно в озарении, поспешно притянула его к себе, прижала пылающие губы к его лбу.
Потом, словно в свой черед испугавшись, как бы кто-нибудь не пришел и не отнял у нее дитя, которое она только что нашла, она притянула Себастьена к себе, так что он оказался в карете, толкнула его на сиденье напротив, сама захлопнула дверцу и, на мгновение опустив окошко, приказала:
– Ко мне домой, на улицу Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер.
Повернувшись к мальчику, она спросила:
– Как тебя зовут?
– Себастьен.
– Иди ко мне, Себастьен, иди ко мне… Сюда, поближе к сердцу…
Потом, откинувшись назад, словно на грани обморока, она прошептала:
– О, что же это за неведомое чувство? Может быть, это и есть счастье?
Глава IX
Павильон Андреа
Вся дорога превратилась в череду поцелуев, которыми осыпали друг друга мать и сын.
Итак, это дитя – ибо сердце ее ни на миг не усомнилось, что это ее сын, – дитя, которое было похищено в страшную ночь, полную тоски и бесчестья, дитя, которое исчезло без следов, не считая отпечатков, оставшихся на снегу от шагов похитителя, дитя, которое она сперва ненавидела, проклинала, пока не услыхала его первый крик, не уловила первый плач; дитя, которое она звала, искала, требовала, за которым ее брат, преследуя Жильбера, гнался до самого океана; это дитя, о котором она грустила пятнадцать лет, которое уже отчаялась когда-нибудь увидеть, о котором привыкла думать, как думают об умерших любимых людях, о дорогих тенях; это дитя чудом нашлось, и как раз там, где она меньше всего ожидала его встретить! Чудом сын узнал ее, сам побежал за ней, погнался, назвал ее матушкой! И вот она держит сына в объятиях, прижимает к сердцу! И вот он, ни разу не видевший матери, любит ее сыновней любовью, а она любит его любовью материнской! И губы ее, не ведавшие поцелуев, обретают все радости, каких не было в ее погибшей жизни, в первом поцелуе, который она дарит своему ребенку!
Значит, есть над головами людей нечто большее, нежели пустота, сквозь которую мчатся миры; значит, есть в жизни еще что-то, кроме случая и рока.
«Улица Цапли, дом девять, первые ворота от улицы Платриер», – сказала кучеру графиня де Шарни.
Странное совпадение: спустя четырнадцать лет оно привело мальчика в тот самый дом, где он родился, где сделал первый в жизни вдох и откуда был похищен отцом!
Этот небольшой дом был куплен стариком Таверне в те времена, когда королева почтила семью своей великой милостью и жизнь барона сделалась привольнее; Филипп де Таверне сохранил это жилище, его охранял старик-привратник, который словно был продан прежними владельцами в придачу к дому. Здесь было пристанище молодого человека, когда он возвращался из странствий, и молодой женщины, когда она ночевала в Париже.
После последней сцены, разыгравшейся между Андреа и королевой, после ночи, проведенной рядом с ее величеством, Андреа решила удалиться от соперницы, рикошетом отсылавшей ей все свои страдания, – соперницы, для которой все несчастья, обрушившиеся на королеву, как бы они ни были велики, все же оставались чем-то второстепенным по сравнению с женскими треволнениями.
И вот еще с утра Андреа отрядила служанку в дом на улицу Цапли с приказанием привести в порядок павильон, состоявший, как мы помним, из передней, маленькой столовой, гостиной и спальни.
Когда-то Андреа переделала гостиную во вторую спальню, чтобы разместить Николь рядом с собой; но потом эта надобность отпала и всем комнатам было возвращено их первоначальное предназначение; первый этаж целиком оставался в пользовании Андреа, которая, впрочем, наезжала сюда весьма редко и всегда одна, а горничная довольствовалась небольшой мансардой под самой крышей.
Итак, Андреа извинилась перед королевой за то, что отказывается от спальни, смежной с ее собственной, объяснив, что королева и так живет в тесноте и нуждается скорее в одной из своих горничных, чем в особе,
Королева ничуть не настаивала на том, чтобы Андреа осталась при ней, а вернее, настаивала ровно столько, сколько подразумевали самые строгие требования приличий; около четырех часов пополудни, когда горничная Андреа явилась с сообщением, что павильон готов, та велела ей немедля ехать в Версаль, собрать ее вещи, которые Андреа в предотъездной спешке оставила в покоях, занимаемых ею во дворце, и на другой день привезти все эти вещи на улицу Цапли.
Соответственно, в пять часов графиня де Шарни покинула Тюильри, сочтя, что простилась с королевой утром, когда отказалась от прав на спальню, служившую ей пристанищем одну ночь.
Выходя от королевы, а вернее, из спальни, смежной со спальней королевы, она прошла через Зеленую гостиную, где ждал Себастьен, и, убегая от него, поспешно миновала дворцовые коридоры, а Себастьен настиг ее в карете, которая была заранее заказана горничной и ждала у ворот Тюильри во дворе Принцев.
Все складывалось таким образом, чтобы этот вечер принес Андреа ничем не омраченное счастье. Вместо версальских покоев или спальни в Тюильри, где она не могла бы принять чудом обретенного сына или, во всяком случае, не могла бы без помех предаться излияниям материнской любви, Андреа очутилась в собственном доме, в отдельном павильоне, без слуги, без горничной, без единого соглядатая!
Поэтому она с нескрываемой радостью назвала адрес, который мы привели выше и который послужил поводом ко всему этому отступлению.
Когда по окрику кучера ворота распахнулись и карета остановилась перед павильоном, пробило шесть часов.
Андреа не дождалась даже, когда кучер спустится со своего сиденья; она распахнула дверцу и спрыгнула на первую ступеньку крыльца, увлекая за собой Себастьена.
Затем, поспешно вручив кучеру чуть не вдвое больше денег, чем ему причиталось, она устремилась в дом, по-прежнему не выпуская руки мальчика, и тщательно затворила за собой дверь передней.
Войдя в гостиную, она остановилась.
Гостиная была освещена только пламенем очага да двумя свечами, горевшими на камине.
Андреа усадила сына рядом с собой на козетку, освещенную лучше всего и свечами, и огнем очага.
Потом в порыве радости, к которой примешивались последние остатки сомнения, она произнесла:
– О дитя мое, дитя мое, это в самом деле ты?
– Матушка! – отозвался Себастьен, лучась радостью, живительной росой окропившей лихорадочно бьющееся сердце Андреа.
– И здесь, здесь! – воскликнула Андреа, обводя глазами ту самую гостиную, где она произвела на свет Себастьена, и с ужасом бросив взгляд в сторону соседней комнаты, откуда он был похищен.
– Здесь? – переспросил Себастьен. – Что это значит, матушка?
– Это значит, дитя мое, что вот уже скоро пятнадцать лет, как ты родился в этой самой комнате, и я благословляю милосердие Всевышнего, чудом вернувшего тебя сюда спустя пятнадцать лет.
– О да, чудом, – сказал Себастьен, – ведь если бы я не тревожился за жизнь отца, я ни за что не пустился бы в Париж один на ночь глядя; если бы я не пустился так поздно и один, я не задумался бы, по какой из двух дорог пойти; я не стал бы ждать на перекрестке, я не обратился бы с вопросом к проезжавшему мимо господину Изидору де Шарни; он бы не узнал меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри; а значит, я не увидел бы вас, когда вы проходили через Зеленую гостиную; я не узнал бы вас, не побежал бы за вами, не догнал бы вас и, наконец, я не назвал бы вас матушкой – а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово!
Когда Себастьен произнес «если бы я не тревожился за жизнь отца», у Андреа болезненно сжалось сердце, она закрыла глаза и откинулась назад.
На словах «господин Изидор де Шарни не узнал бы меня, не пригласил ехать в Париж вместе с ним, не привез во дворец Тюильри» глаза ее открылись, у нее отлегло от сердца, а взор обратился к небу: ведь и в самом деле, Себастьен был возвращен ей чудом, и привез его брат ее мужа.
Наконец, когда он сказал «я не назвал бы вас матушкой, а до чего приятно, до чего сладостно произносить это слово», она вновь прижала Себастьена к груди.
– Да, да, ты прав, дитя мое, – сказала она, – и впрямь, сладостно! Быть может, есть только одно слово, которое произносить еще приятнее и сладостнее, и это слово я твержу, обнимая тебя: сын, сын мой!