Александр Дружинин – Спасение ведьмы (страница 12)
Инин распахнул дверь. За дверью никого не было.
Он облегчённо вздохнул.
– Видишь? Нет никого. Чего панику было разводить? Просто алкаш какой-то дверью ошибся. Случайность.
– Случайность? – её огромные, широко распахнутые глаза смотрели на него не мигая, словно гипнотизируя, а голос снова стал низким, почти утробным. – Случайностей не бывает. Не бывает следствия без причины.
6
– Не бывает следствия без причины, в этом вы совершенно правы, Арина Викторовна, – он посмотрел на молоденькую педагога взглядом поверх очков, будто бы пытаясь увидеть в ней то, чего раньше не замечал. – И если изменения в поведении Митрофановой столь заметны, как вы на это указываете, то мы не должны ограничиваться общими фразами, типа «у девочки переходный возраст». Мы должны глубже разобраться в вопросе. Что может быть причиной её, как вы выразились, внезапно появившейся замкнутости? Может быть, она подвергается, как это модно стало сейчас говорить, буллингу со стороны сверстников?
– Но Люба всегда была лидером, и у неё отличные отношения со сверстниками, – несмело возразила Арина Викторовна.
– Вы говорите «была». Но может быть, сейчас что-то изменилось у них в иерархии? Может быть, появился некий другой лидер и начал придавливать нашу Любу?
Арина пожала плечами.
– Или может быть, влюбилась она в паренька какого-то, а он ей взаимностью не отвечает?
– Я спрашивала у неё об этом. Она отрицает.
– Ну, – Григорий Иванович по-доброму усмехнулся, – если подросток отрицает чего-либо, то это совершенно не означает, что так оно и есть. Вам ли этого не знать!
В ответ педагог снова пожала плечами.
– А у вас свои версии есть, Арина Викторовна?
– Уверенных версий нет, – она опустила голову.
– А неуверенные есть? – не отступил директор.
– Ну… – Арина замялась, – я думаю, что это как-то может быть связано с её половым созреванием.
– Как именно?
– Ну, у девочки оформилась фигура, выросла грудь… Возможно, она стыдится своих изменений.
– Браво, Арина Викторовна! Видите, ларчик просто открывался. Признаться, я тоже в первую очередь об этом же подумал. Вот и проведите с Любой беседу на эту тему. Вы знаете, как. Вы обучены. Но всё же хочу дать вам совет. – Григорий Иванович снял очки и положил их на директорский стол. – Видите ли, теория и практика – вещи разные. В институте нас одному учат, а в жизни совсем по-другому. Вот вы ещё молода. И у вас, насколько я знаю, своих детей пока нет. Тем более, детей подросткового возраста. Поэтому, как более старший коллега и отец, сын которого благополучно миновал подростковый возраст, я хочу вот что сказать: лучше вы Любе ничего не говорите. Просто отпустите ситуацию. Объясню почему. Видите ли, подросток только напрягается, когда с ним говоришь на такие темы. И мы получаем обратный эффект. То, что ему нужно – всего лишь время. Да! Ему нужно время для того, чтобы привыкнуть к тем изменениям, что произошли с его телом. Это естественный процесс, и чем меньше мы в него вмешиваемся, тем быстрее и безболезненнее он протекает. Ещё вопросы есть ко мне, Арина Викторовна?
– Нет. Спасибо, Григорий Иванович.
Она вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собою дверь.
Брови директора сдвинулись. Он схватил резинового чертёнка, помял его в пальцах, отбросил на край стола. Встал, принявшись мерять шагами комнату. От окна до двери, от двери до окна. Десять шагов. Он давным-давно посчитал, сколько их. Проклятая девчонка! Суёт нос туда, куда совать его совершенно не требуется. Нет, она не выслуживается. Она не из таких. Она из серии наивных соплячек, которым типа не всё равно, которые за общечеловеческие ценности, как они их понимают; которые за справедливость, за добро. Да что ты знаешь о справедливости и добре? Добро – вещь относительная: что для русского добро – для немца смерть. А справедливости нет, не было и не будет. Сама природа несправедлива. Ты без году неделя в этой богадельне, и потому ещё вся такая неравнодушная, чуткая, вдохновенная. Дура мелкая! Если бы ты проработала здесь лет с пяток-десяток ты бы стала такой же заматеревшей сукой, как Лизавета Петровна. Потому что, как там в песне поётся? «А в этом месте по-другому не прожить». Ты же свалишь отсюда через годик-другой максимум. Небось в частную школу какую-нибудь подашься с нехилым окладом, а нам здесь с Лизаветой Петровной продолжать говно лаптем хлебать с этими недоделанными. Вот и всё твоё добро, вот и вся справедливость. Таких, как ты, дур рублём не заманишь – ни коротким, ни длинным. Но ничего, найдём способ избавиться от тебя, пронырливая ты сучка! Не впервой. Чужим здесь не место, Арина Викторовна.
В его кармане зазвонил мобильный. Последняя модель. Роскошный Nokia 7270. Он никогда не щеголял им, даже не пользовался на глазах у посторонних: зачем нужны вопросы, откуда у директора детдома телефон за пятьсот долларов?
– Привет, Иваныч! – проскрипел хрипатый голос.
– Здравствуй, Борис.
– Ну чё, товар созрел?
– Кхм… Что значит, созрел? – он почувствовал, как в груди надувается пузырь гнева. – Борис, у нас был договор – товар в июле. В июле у нас выпуск. Ты забыл?
– Да так-то, оно так, но рынок ведь не ждёт, сам понимаешь. Ситуёвина меняется. Так, может, подсуетишься?
«Тупой бандит! – пузырь гнева раздулся, запульсировал. – Спокойно, Гриша. Держи себя в руках».
– А если не подсуечусь?
– Ну дык, других поставщиков найдём, а ты на мель сядешь, Иваныч.
– Ты мне грозишь что ли?
– Дык нет. Забочусь. Ты ж жировать привык уж, а тут… Короче, поджаться придётся.
«Тупой безмозглый бандит! Быдло! Животное! – пузырь вскипел, разбух до предела. Сейчас будет взрыв. – Нельзя. Такие ублюдки, как Боря, понимают только одно – силу. Психология уголовника. Показать гнев, значит, показать слабость. Кто он такой? По сути – мелкая сошка, шестёрка. Он ничего не решает. Просто решил пошустрить, выслужиться перед Главным. Таких нужно ставить на место. Сразу. Жёстко, решительно, но спокойно».
– Слышь, заботливый, – голос директора зазвучал грозно, язвительно, – шустрилой заделался? Инициатива наказуема, в курсе? Мой товар качественный и эксклюзивный. Поставляется по договору, без косяков. Замены мне нету. Въехал, баран?
– Э… – собеседник директора явно опешил, – чё за наезд? Ты ботало держи. За такой базар рога посшибать могу.
– Рот закрой! Думаешь, я мышей не ловлю? Это тебе не Главный сказал позвонить. Это ты в обход Главного свою мутку замутить вздумал. Потому что Виктор Палыч, в отличие от тебя, мудака тупорылого, прекрасно знает, что стабильного поставщика малолеток хер, где найдёшь. Это тебе не старых шалав из кабаков тягать, въехал? Потому Виктор Палыч мной дорожит. А таких, как ты обезьян отсидевших, пруд пруди. Мигом замену найдут. Мне звонить Главному?
– Это… Иваныч, ты того… погоди, – в тоне Бориса читался испуг. – Не мучу я муток в обход, зуб даю. Просто, ну… поторапливать поставщиков надо. Работа такая моя, сам понимаешь. Короче, Главному ты не звони. Замнём это дело, лады?
– Вот, значит, как! Ты у нас, оказывается, просто ударный труженик! – съехидничал директор детдома. – Запомни, Боря, заруби на своём длинном носу: знай своё место и в чужие сани не лезь. Дай работать спокойно. Сделай так, чтобы до середины июля, я тебя больше не видел, не слышал. Усёк?
– Понято. Иваныч, ты не серчай.
– Да нет проблем. Ничего личного, только бизнес.
– Ну, бывай.
– И тебе не хворать.
Хотелось свежего воздуха и курить. Он вышел из кабинета, спустился по лестнице и стал на крыльцо. Звенела капель. Солнышко бликовало на рыхлых сугробах. Пахло весной. Младшая группа копошилась на детской площадке. Он затянулся. Никотин поплыл по телу расслабляющей уютной волной, от мозга и до груди. Как хорошо! Как мало нужно человеку для счастья! Солнышко весело светило прямо в глаза. Оно щекоталось. Он жмурился. Жизнь прекрасна! Но это ещё не весна. Это всего лишь февральская оттепель, короткая передышка. Ещё будет стужа и снежная хмарь, и будут трещать на морозе деревья, и дуть ледяной арктический ветер…
К нему на крыльцо поднялась воспитательница.
– Закуришь, Лизавета Петровна? – он протянул ей пачку.
– Не откажусь, – она вынула из неё сигарету.
– Чего нового в царстве-государстве-то нашем? – он чиркнул зажигалкой, давая ей прикурить.
– Да Толька Жовнов опять с этой девчонкой домашней якшается.
– Вот как? Не видел, – удивился директор.
– Так они теперь не перед вашими окнами это делают. Они там, – воспитательница показала рукой на зады здания, – место нашли, чтобы вы не увидели.
– Да, – улыбнулся Григорий Иванович, – дурень-то дурень, а чтобы директора объегорить ума хватило.
– Наказать?
– Не нужно, – он метко отправил окурок в урну, – сам накажу. Пойду я, Лизавета Петровна.
Пройдя по коридору неспешным хозяйским шагом, он остановился у двери с табличкой «Заведующая отделением психолого-педагогической помощи Пригожина Аделаида Васильевна». Вошёл без стука.
– День добрый, Адочка!
– И вам, добрый, Григорий Иванович!
Зацепив ногой стул за ножку, он ловким движением подтолкнул его к столу заведующей отделением. Уселся на стул верхом, оперев локти на спинку.
Стол Аделаиды Васильевны являл собой образец гармонии и порядка. Папочки аккуратненько сложены в стопочки. Стопочки выровнены на столе, будто солдатские роты на строевом смотре. И в органайзере упорядоченность на загляденье: в одном отделении – ручки красные, в другом – зелёные, в третьем – синие, и карандашики отдельно, и фломастеры. Аккуратно выложены ластики, степлер, кругляши скотча… На столе ни сориночки, ни пылиночки. Над столом, на стене – портрет президента.