Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 5)
Кстати, вот ещё одно доказательство неубедительности трагических сетований: у Иванушки и Дашки в наличии все четыре прабабушки. Мыслимо ли такое когда-то прежде? Хотя, и это тоже повод для разветвлённых размышлений, которым здесь я предаваться не буду, прадедушка только один…
А тут — Иванушка! Лёгок на помине. Уроки в школе добросовестно отбыл, за велосипедом примчался, приятели ждут, торопится, как всегда. Но главное всё же не забыл, которое у него заместо приветствия:
— Дед, дай десять рублей!
— А поздороваться?
— Привет.
— А слабо сказать: “Здравствуйте, дедушка и двоюродный брат Женя! Как поживаете?” Нам бы приятно было.
— Ну, как поживаете?
— На-ма-а-льна! — кричит Жижика, аж сладкий творог летит изо рта.
— Цыть ты, братан двоюродный, аккуратней ешь, а то всё Ване отдам!
— Н-на-а! — радостно отталкивает тарелку, чуть на пол ее не роняет.
— Убью! — В ответ хохочут оба — чем более жуткая угроза, тем меньше страха она внушает.
— Ванька, бери ключ от сарая и проваливай, не порть нам полдник и воспитательный процесс!
У них сараев нет, а при нашем допотопном доме пока есть. Рано или поздно, конечно, спалит кто-нибудь, как спалили уже почти везде, но пока наслаждаемся избыточной недвижимостью. И там с некоторых пор всё загромождено двумя Ванькиными великами и Дашкиной коляской, а дверь, между прочим, на одном шарнире висит, поскольку второй сломался из-за длительной эксплуатации и редкого техухода…
А почему, собственно, все неполадки я должен устранять, когда сарайки меня фактически лишили, когда у обеих дочерей мужики не безрукие, многолетним тяжким трудом не изнурённые?! Впрочем, этот вопрос у меня хватает решимости только жене изредка под настроение задавать.
— А про десять-то рублей уже позабыл, дед?
— А ты не забыл, кто тебя больше всех любит всё ещё?
— Ты, — и снова без запинки.
— Тогда грабь. Сам возьми в куртке. Там мелочи в аккурат где-то около. Даже немного больше. И уходи наконец!
Два внука одновременно — это слишком. Мучительно, как раздвоение личности, — суечусь и порой почти паникую даже. Тоже — признак высокой ответственности за порученное дело.
Ломается всякая размеренность труда, смазывая законное удовлетворение от плодотворно прожитого дня. Хотя не так давно пришлось мне остаться, к счастью совсем не надолго, аж сразу со всеми. И это был сущий караул.
Все кричат, лезут, всем одновременно что-то надо, маленькие толкают друг дружку, каждому требуется занять оба моих колена, едва успеваю ловить их за шкирки, но иногда не успеваю, и падают, и ревут что есть мочи. Хорошо, что до серьёзных телесных повреждений не дошло — это больно бы ударило по нажитому за безупречные годы авторитету…
— Ванька-а! — помнится, взвыл я в полном отчаянии, готовый начать в исступлении рвать остатки причёски. — Ну, ты-то!..
И он вдруг проникся. Озарило пацана, наверное. Он попросту залез на свой домашний турничок и стал проделывать там разные незамысловатые штуки, чем вызвал такой зрительский интерес, что даже традиционная детская ревность сразу сошла на нет, оба тут же вполне добрососедски и даже в обнимку расположились у меня на коленях, и в минуту этой идиллии пришла мать двоих детей, ну, вот, а ты боялся, сказала она, и мы с Жижикой отвалили восвояси, и был он, как всегда, примерно ласковым да послушным, словно кто-то иной несколько минут назад так отпихнул от меня мелкую двоюродную сестрёнку, что я лишь чудом успел руку протянуть, иначе дитя со всего маха треснулось бы затылком о косяк…
Иванушка брякает в прихожей мелочью, тщательно её пересчитывает, чтобы, значит, всё по-честному, наконец-таки хлопает дверь. И мгновенно Жижика перестаёт вертеться за столом, словно в нём что-то выключили, сосредоточивается на еде…
Какой ничтожный, в сущности, пустяк — дать внуку наши нынешние десять рублей. Тридцать американских копеек, а европейских того меньше. Но этот пустячок необычайно важен для моего душевного комфорта. И неотвратимо подступающая перспектива учитывать каждый пенсионный цент угнетает пуще всех прочих ужасов жизни. Неужели придёт такой момент, когда в ответ на очередное, не столь уж и частое: “Дед, дай десять рублей!” — я вынужден буду мямлить и ныть, конфузясь и злясь от отчаяния: “Нет, сегодня не могу, у нас с бабушкой до пенсии только на хлеб осталось, подожди денька два, принесут подаяние от Родины, тогда уж…”
Один мой старший товарищ по рыбалке — ему уже за семьдесят — до сих пор умудряется токарем работать. Видать, специалист отменный, впрочем, сейчас, говорят, любому рады. И зарабатывает неплохо.
Но уже, конечно, разумение у человека не то, прижимистым сделался до крайности, чего раньше вовсе не замечалось, на рыбалку лишний раз не едет, если нужно платить за бензин, но если бесплатно везут — с превеликим энтузиазмом. И по дороге гордо рассказывает, как он щедро “отстёгивает” взрослым внукам и как они любят его за это.
Мужики подшучивают над старым человеком, я тоже подтруниваю слегка, когда, приглашая в компанию, делаю этакий царственный взмах: “Борис Андреич, выезд благотворительный!”, но вообще-то очень товарища понимаю. И законной его гордости завидую. Мне в такой кондиции ещё двадцать лет ни за что не продержаться, а до иной кондиции упаси бог дожить…
А вот сваты наши ничуть не стесняются у сына копейки сшибать. Отец как-то своим драндулетом иномарку слегка зацепил, ему сказали: “Пятнадцать косарей, батя!” А он — в ответ: “Хорошо, ребята, приезжайте вечером”. И адрес дал. И — к парню своему, к “пацану”, как он выражается. И старший мой зять — повезло мужику с сыном — только вздохнул. И раскошелился.
Зато я не сдержался — не в своё дело встрял. Хотя как посмотреть.
— Ты чо, Никола, охренел?!
— А куда деваться…
— Никуда не надо деваться! Если у тебя вошь на аркане, так и скажи.
— В смысле?
— Скажи: “Нету, хоть убейте, ребята, нету. Подавайте в суд — буду платить по мере возможности”.
— Дак ведь…
— Тьфу! Кому ты нужен, кто станет руки марать за паршивые пятнадцать штук, притом деревянных — это ж не бомжи, это ж солидные, судя по всему, люди…
— А дом бы отобрали?
— Хибару твою образца семнадцатого века? Не смеши. Скажи уж честно: за шкуру свою драную и никчёмную до полусмерти перепугался, в штаны наложил…
Нет, я, конечно, понимаю: всё могло быть. Ничего исключать в этом мире не приходится. Но надо же хоть немного уважать самого себя…
Наше это всё, глубоко национальное. Пресловутое русское многотерпение, названное так инородцами из соображений, как теперь говорят, политкорректности, есть не что иное, как элементарная, на уровне самой генетики, трусость. Бздуны мы, ребята, беспримерные, пора уже хотя бы самим себе в этом признаться. Оно, конечно, так сложилось исторически, но разве от этого легче. И все наши победы есть следствие большего или меньшего перепуга. Как и поражения, разумеется.
Вот Н.М. Карамзин, которого в космополитизме, надеюсь, никто не подозревает, цитирует некоего Герберштейна, а я уж, не обессудьте, процитирую его: “Они (русские) в быстрых своих нападениях как бы говорят неприятелю: “Беги или мы сами побежим!”
Вспомните, как вы вели себя в критических ситуациях, а главное, что при этом заполошно металось в вашем мозгу, и вам придётся признать, что этот иноземный Герберштейн копнул самую суть. Впрочем, жил он давным-давно, когда ещё не были изобретены самые изощрённые методы стимулирования отваги, вроде заградительных отрядов, СМЕРШа и особотделов. При которых воюющий человек волей начальства помещался промеж двух страхов — один сзади, другой спереди. И задний страх получался сильнее переднего. Вспомните многозначительные слова воинской присяги: “И пусть меня постигнет суровая кара советского закона, презрение и ненависть товарищей…” Цитирую по памяти, но за смысл ручаюсь.
И, таким образом, нет на свете существа зависимее, а следовательно, и трусливее, чем российский офицер. Боже, как он боится начальства! И во что превращается отважный от рождения и независимый благодаря родительскому воспитанию паренёк в процессе овладения военной профессией!
И что характерно, у них ведь так и говорится: “Отдать честь”. То есть, конечно, имеется в виду, “оказать честь вышестоящему”, но получается-то чаще всего буквально — отдать свою честь ему, а самому остаться без чести. Тот же, кто морально к такому обороту судьбы не готов, отсеивается в первые годы.
И вот бы провёл кто-нибудь исследование на тему героизма во время Отечественной войны, выяснил бы, на чью долю приходится больше подвигов — на долю штатских, оказавшихся в окопах по призыву, или на долю тех, кто взялся за оружие, так сказать, по призванию…
А мы с женой всё хорохоримся, всё достоинство своё личное как наиглавное человеческое достояние блюдём. Неужели когда-нибудь придётся поступиться? Это будет хуже смерти. Или — привыкнем? Неужто привыкнем?!..
Чуть позже мы с Жижикой, прихватив пару пластмассовых иномарок, выходим на прогулку. Такая погода, что целый день бы ему — на воздухе, глядишь, окреп бы маленько. Но не получается никак.
У подъезда — широкая массивная лавочка моей, между прочим, выделки. На лавочке, как и предполагал, окрестные забулдыги распивают свой традиционный напиток, именуемый в наших краях “колдыркой”. Человек пять бывших мужиков и две дамы полусвета, долгие годы считавшиеся вполне приличными по нашим стандартам женщинами, но вот окончательно обнажилась их давняя, судя по цвету ликов, пагубная страстишка, иссякли силы её от общественности скрывать.