Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 6)

Жижика как вкопанный останавливается на пороге, потом проворно прячется за меня. Очень уж боится полубезумных этих существ, да и все дети боятся, либо уже имея на то личные причины, либо инстинктивно. А любопытно, у детей малопьющих народов тоже подобный инстинкт имеется?

У меня же с этой публикой разговор стандартный, ей хорошо известный.

— Опять?!

— Да мы тихонько и всё за собой уберём…

— Встали и пошли. Я тут с ребёнком гулять буду.

— Мы — культурно! — пытаясь даже как бы кокетничать, возникает одна из полудам света. Ну да, кажется, Света…

Такое кокетство иной раз немало веселит, но сегодня со мной действительно ребёнок.

— Ты б хоть культуру не трогала, девушка. Сказал же: проваливайте, не видите, что ли: мой внук вас боится!

И они, без энтузиазма конечно, кряхтя и бубня обиженно, поднимаются с лавочки. Кто питьё злосчастное к хилой груди прижимает, кто убогую закусь дрожащими рученьками в пакет складывает, бредут прочь, за сарайки, на своё место, облюбованное ещё весной. Когда-то там, под тополями, уютная лужайка была, отгороженная от осуждающих глаз бетонными блоками, раскиданными в художественном беспорядке, так что вышел сам собой этакий “сад камней”. Блоки-то наш сосед один где-то на халяву добыл, хотел гараж из них строить, да, кажется, охладел потом к своей затее.

Конечно, нам, трезвым гражданам, и такой ресторан на открытом воздухе не по нраву — спалят же избыточную нашу недвижимость — но ведь надо несчастным где-то предаваться любимому пороку. Или не надо, но они ж всё равно будут. За лето ханыги лужайку начисто вытоптали, изничтожили утратившими пространственную ориентацию ногами да телами. И спали они там, и совокуплялись непринуждённо — а что, люди ведь тоже в каком-то смысле — в самую жару один нечаянно богу душу отдал. Заметили, когда уж морда чёрной, как голенище валенка, сделалась.

То есть первоначальную привлекательность лужайка давно утратила, да ещё осень теперь, земля холодная, можно запросто важные внутренние органы нарушить, а так-то они ещё послужат сколько-нибудь. Вот и гадит эта публика всё чаще возле подъезда, а то и внутри. Впрочем, теперь, наверное, везде подобное творится, и было бы весьма разумным нам дверь бронированную заказать, как у людей. Да только в подъезде у нас одни старушки обитают, квартиры-то никто сталью не обезопасил, так что устроить складчину не представляется возможным.

Но я борюсь с антиобщественным явлением в меру скромных сил. Борьба, как водится, приносит плоды весьма скромные. Одних прогоню — являются другие. И с каждой компанией приходится — индивидуально. С учётом особенностей. С молодёжью, к примеру, так дерзко не поговоришь. Вынуждает нынешняя молодёжь к противной всему моему существу дипломатии. А когда поначалу без дипломатии попробовал, ушли, но через минуту последние стёкла в подъезде повыхлестали. Спасибо, что не в квартире.

Спасибо также, что в маленьком городе живем, где моя беспримерная отвага подпитывается личной широкой известностью, в некотором смысле даже популярностью. Да и сам тоже почти всех знаю. И все думают, что я имею особый вес во властных, извините за выражение, структурах. В большом же городе такому старому ухарю давно бы по рогам настучали. Если не хуже.

Хотя, должен признаться, последовательности и принципиальности в борьбе мне явно недостаёт. Отчего, скорей всего, и настоящих врагов не имею. Оппортунист я по своей природе и ренегат. Наверное. Прогоняю неприятных гостей не всегда, а часто даже наоборот поступаю, сам к ним подсаживаюсь, дабы какую-нибудь забавную подробность их многотрудного существования на заметку взять, нестандартное мнение о мировых ценах на “колдырку” вызнать. Поучаствовать в их перманентном веселии в качестве почётного гостя, разумеется, с благодарностью отказываюсь, хотя налили бы, можно не сомневаться, “с бугром”. Для них ведь огромная радость вернуть в свои ряды отщепенца, чтобы спесь сбить, чтобы не заносился, падла, с трезвостью своей.

И хотя покинул я эту обволакивающую среду больше двадцати лет назад — как всё-таки летит время, — хотя все те, с кем я когда-то кирял, бухал, квасил, поддавал, литроболил, давно и бесславно перемерли, ни для кого моё нетрезвое прошлое секрета не представляет, с чем, очевидно, и присоединюсь к безвременно павшим. Да пускай, я же отлично понимаю, какое это, опять же, подспорье в жизни — знать, что некто в чём-то хуже даже тебя, пропащего, по крайней мере, не намного лучше…

Они уходят на бывшую полянку, одна из дам прихрамывает, другая за бок держится. А несколько раньше не ускользнули от моего внимания слегка припудренный синяк под глазом одной да распухший нос другой, которая кокетничать пыталась с этаким-то рубильником. Ага, вот, похоже, из-за чего ночью истошные женские вопли доносились со стороны ларьков, видать, опять малолетки-шакалята взялись нравственность насаждать, избивая в охотку местных алкашек.

Давненько не слыхать было. С тех пор, как по весне троих чуть вусмерть не забили. Тогда мнение обывателей оказалось почти целиком на стороне юных рыцарей морали: мол, так этим опойкам и надо. И лишь я да мне подобные, которых исчезающе мало, восприняли случившееся как весьма жутковатый симптом. Нужели — снова?..

Вернуть, расспросить которую-нибудь? Но что я могу для неё сделать? Или правильней сказать: что хочу?!..

Уходят, а нам с Жижикой достаются нагретые их тощими задами места, внук глядит на меня, можно сказать, с нескрываемым восторгом, какой, думает, наверное, крутой у него дед, если так запросто прогнал нехороших дядей и тёть. Садимся, но больше минуты ему, конечно, не усидеть. И он бежит играть в песочнице, машинки свои, по обыкновению, закапывать да откапывать, порой так закопает, что половину песочницы перелопатишь, пока найдёшь.

Вахта моя трудовая близится к концу, через час мы сядем в наш замечательный одиннадцатилетний автомобиль и двинем по привычному кругу: маму да бабушку с работы вызволять, в магазин какой-нибудь зачем-нибудь заскочить, мыслимое ли дело миновать с такими пассажирами все до одного магазины.

Но и последний час проходит не менее продуктивно, чем все предыдущие, внук возится в песке — ага, вон к нему присоединился аналогичный ребёнок из третьего подъезда, при котором бабушка неотлучно. Следовательно, я могу несколько приослабить бдительность.

А осеннее солнышко продолжает усердствовать вовсю, бьёт по зрению сквозь поредевшую листву, прилетевшие с неделю назад синички — “кузеньки”, по-нашему, — над самой головой дерзко посвистывают и скачут, рябиной и бояркой поплёвывают, твари божьи. Но ещё, само собой, протекают сквозь голову мысли — свежие, небанальные, слегка временами бодрящие…

Вот и вышел в “Урале” очередной мой романчик-чуманчик. Маленький, последний, скорей всего. Вряд ли когда ещё достанет пороху на такой марафон, довольно с меня, и так уже томов на десять всякой херни настрогал, а кто всё это читал? Да почти никто.

Разве так я представлял писательскую жизнь в тот момент, когда столь безрассудно, раз и навсегда в нее окунулся. Нырнул. Или — вляпался?

Гонорар мне за это последнее объёмное сочинение отслюнила бухгалтерша Люба по нынешним временам хороший, я столько получаю за восемь прожитых вне дома суток. Правда, за непринужденное обитание в уютном железном ящичке при электроподстанции “Шпагатная” мне еще довольствие вещевое выдают — зимнее и летнее, — в котором можно нормально существовать, никаких шмоток больше не покупая.

А в ящичке и вокруг него лепота — внутри свежие обои, телефон и кровать, при входе аж две клумбы с цветочками, оборудованные в старых автопокрышках, всегда побеленных свежей извёсткой. Словом, казарменно-гулаговская эстетика в полном ассортименте. Разве что лозунга какого-нибудь над дверью не хватает. И такая эстетика всем нам — самое то. Ибо другой, можно сказать, не представлялось случая изведать.

А что такое нынче, если честно, — гонорар? Это ведь нынче не заработная плата, а лишь милостыня от доброго дяди губернатора. Потому что, как убеждённо и со знанием дела утверждают нынешние книгоиздатели и книготорговцы, продукт мы вырабатываем нерентабельный, неликвидный, нерыночный. Вырабатываем себе по инерции, потому что метаболизм у нас нерациональный такой, копошимся, чтоб не сохнуть от тоски в своих кустарных мастерских, оснащённых первобытными пишмашинками, существуем — зажившиеся по недоразумению либо по недосмотру постсоцреалисты…

Но между тем процветающий и самонадеянный издатель в литературе — ни уха, ни рыла. Как и книгопродавец. Это они навязали свой вульгарный вкус бывшему советскому читателю, инфицировали, можно сказать, доверчивого читателя своим, условно говоря, вкусом. И по собственному разумению сформировали рынок.

Но хитёр книжный коммерсант — впрочем, на то он и коммерсант — любит сыгрануть в меценатство, для чего изредка тратит прибыль от всевозможной попсы на так называемую элитарную литературу. Которая попсе, разумеется, никогда конкуренции не составит, да ей это и ни к чему.

А вот постсоцреалистическая, или, если угодно, литература с человеческим лицом, такую конкуренцию составить пока ещё могла бы. При правильной, а главное, заинтересованной постановке дела. И наш продукт приносил бы прибыль, как исправно приносил он её многие годы. И было, сознаюсь, ужасно приятно приносить прибыль, получая честно заработанное и брюзжа для порядка по поводу слабости материального стимула, хотя был он, как минимум, на порядок выше нынешнего, причём не нами получаемого из милости, а именитыми (как им только удалось столь быстро и в таком количестве расплодиться) дамами и джентльменами, промышляющими сочинительством рентабельных текстов.