Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 7)

Но не вписывается наше постсоцреалистическое творчество в логику триумфально шагающего по планете глобализма. Слишком оно специфическое, слишком заражено непригодной и опасной для прогрессивного человечества ментальностью. И лежит оно мёртвым, точнее, убитым капиталом в рабочих столах нищих писателей да изредка в ничтожном количестве выносится на проветривание в старомодно толстые, не имеющие достойного глянца журналы да в альманахи, делаемые, как правило, случайными людьми, которые не могут поручиться, что их детище протянет сколь-нибудь долго. Впрочем, поручиться за это не дано никому…

Да ещё не могу не упомянуть появившиеся в подозрительном изобилии глянцевые журналы и журнальчики, для писателей вообще не предназначенные, но это бы ещё полбеды, а беда в том, что они и для читателя, получается, не предназначенные. Ибо попробуйте их почитать, и вы сразу столкнётесь с трудностями, о которых богатый издатель, похоже, не подумал: страница бликует, её приходится вертеть так и сяк, чтобы прочесть-таки строчку. То есть — типичный предмет для разглядывания, но не больше. Что само по себе изобличает явно заморское изобретение…

Таким образом, лишь служба моя караульная даёт ощущение относительной непринуждённости. Поэтому дорожу ею, как самой жизнью, никогда ее по доброй воле не оставлю, умру на боевом посту. Если, конечно, не прогонят раньше из-за преклонного возраста и недержания языка, с которым, как видно, и сойду в могилу. Впрочем, помимо названных уже прелестей моей нынешней службы, есть ещё одна, самая что ни на есть заглавная: начальство-то родимое — в Екатеринбурге! И чинит нам инспекцию не чаще одного раза в квартал. Стало быть — прорвёмся!..

А наш-то великий телекулинар: “Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас!” Такое сморозит не каждый! Оно, конечно, здорово было б, если бы он, мир то есть, прогнулся. Так ведь скажет: “Ага, щ-щаас!” И заржет гомерически.

Ну, пробился ты, протиснулся, пролез к какой-никакой кормушке благодаря папе с мамой, их связям и удачной прописке, собственные полезные связи потихоньку естественным образом сплелись, так будь счастлив, но не внушай бесплодных надежд доверчивым лохам. Ибо то, к чему способен ты лично, вряд ли вызывает большие споры сколь-нибудь квалифицированных оценщиков…

Конечно, роман мой, если честно, скорее — повесть. Но не я первый, не я последний. “Зависть” Юрия Карловича Олеши и того меньше, уж не говоря про “Разгром” Александра Александровича Фадеева, который не нам чета, генеральный писатель, хоть и бывший, зато генеральных писателей, может, никогда больше не будет.

К тому же у меня-то опубликован журнальный вариант, — редактор Наденька Колтышева посильный “разгром” мне учинила, впрочем, это ж не её инициатива, и к порученному делу она отнеслась с явным ко мне сочувствием, стало быть, и на том спасибочки.

А недавно кто-то приволок к нам на “Шпагатную” комплект “Нового мира” за девяностый год — эх, сволочи, какого читателя и подписчика под корень извели! Прочитал там, не отрываясь, дневники Корнея Ивановича Чуковского, которые раньше как-то мимо меня прошли, — до чего поучительное и увлекательное чтение, покруче любого нынешнего мейнстрима, если кто понимает и прости господи за срамное выражение!

Правда, наши обе столицы нынче сияют и лоснятся самодовольством и сытостью, даже слегка сияет и лоснится третья, самопровозглашённая. Но лишь — снаружи. А в головах та же самая разруха. И безысходность, и паника в сердцах большинства. В глухой провинции так и вовсе — морально-физический мор.

“Новый серебряный век!” — слышится то и дело. Может быть, если иметь в виду, что историческая трагедия повторяется в виде фарса.

Писатели мечутся по наркоматам, отделам и подотделам, комиссиям и подкомиссиям, фондам и подфондам в надежде соискать пайки и гранты, внушить начальству и осваивающим манеры бандюгам бредовые идеи, сочиняют прожекты, пытаются требовать хоть каких-нибудь преференций на худой конец. И клянут тех же самых благодетелей на чём свет стоит. В крайности — с заискивающей улыбкой люто презирают…

Но в основном всё же под вечер что-нибудь домой в клювиках приносят: фунт ржаного да полдюжины селёдок, сажень дров да пачку бумаги для ксерокса, аванс за будущие труды на благо и во имя да расчёт за плодотворное участие в предвыборной кампании. Ну, по крайней мере, утверждённый в последней инстанции план издания если не двухсоттомной мировой литературы, так хотя бы стотомной российской для школьников. Куда включены будут, помимо осточертевших, но неизбежных классиков, ближайшие друзья-приятели составителя, пробившего удачный подряд, его пишущая на разнообразные темы супруга и он сам.

И дело ведь абсолютно чистое, как бы ни вопили обойденные при дележе листажа, комар носа не подточит, поскольку о вкусах, согласно более чем сомнительной, однако никем не отменённой народной мудрости — при чём здесь-то народ, — не спорят, только до вульгарной драки то и дело доходит.

А всё же не редки досадные осечки в наркоматах, отделах и подотделах. Вот и у отца большого семейства, единственного кормильца К.И. Чуковского однажды, в момент наибольшего отчаянии, возникает даже мысль о службе. Но где? Кем?

Подстанции “Шпагатная” в Питере не было, нет и, наверное, никогда не будет. И неразрешимый вопрос повисает в воздухе. Ответа он не дождётся никогда, потому что нужда в ответе отпадает уже на следующий день: новый день, согласно восторжествовавшей диалектике, даёт новую пищу.

Потом ещё будут трудные моменты, придётся ехать в деревню, в народ, менять разные буржуйские штучки на презренную жратву. Зато какие яркие впечатление удастся, помимо прочего, оттуда привезти, какие сокровенные знания добыть о российской глубинке и простом народе, хоть немедленно садись за капитальный труд о становом хребте. Но как сядешь, когда иные бесчисленные литературные дела натурально берут за глотку, культурологические лекции для моряков революционного Балтфлота заедают, как Маяковского, по его словам, РОСТА.

В итоге великий знаток и непревзойдённый автор критических рассказов — никакой иронии, боже упаси — никогда не узнает, что оно такое — Россия за пределами столиц. И каков в действительности её народ, из которого, ничуть не колеблясь в выборе средств, выбивали большевистские — правильней, разумеется, “большевикские”, но та, особенная грамматика до сих пор не отменена — покровители муз достойный паёк для балтфлотовской братвы и её обслуживающей прослойки.

Небось Осип Эмильевич Мандельштам, истинный мученик эпохи и куда более поэт, чем, извините, А.А. Блок, мученик, о котором в “Дневнике” удалось обнаружить единственную фразу насчёт необыкновенной прожорливости его, даже не подозревал, насколько точно и на все “серебряные века” выразился: “Мы живем, под собою не чуя страны…”

А столичная богема и не нуждается в том, чтобы чуять. Наоборот, новобранцы упомянутой богемы, лимита, так сказать, творческая, терпя невероятные трудности и лишения, всеми правдами-неправдами набивается в столичные щели, цепляется там зубами и когтями, чтобы эту самую страну не чуять больше никогда-никогда. Впрочем, если есть за душой некий посконный опыт, пользующийся коммерческим спросом, то он охотно выставляется на продажу. В иных же случаях упрятывается глубоко.

— Если хочешь чего-то в жизни добиться, поезжай в Москву, по крайней мере, в Питер! — охотно делятся сокровенным лимитчики любого толка.

— А чего стоит добиваться и какой ценой? — робко уточняют колеблющиеся прозябающие.

— Всего и любой!

Но любую цену не каждый решится платить. Это ж только представить: годами скитаться по чужим углам, обрекая на бесчисленные лишения близких независимо от того, с вами они или дома ждут вашего законного вспомоществования.

Однако зарабатываете вы от случая к случаю, вам и самому не на что иной раз покушать, и вдобавок вы хронически задолжали надменному владельцу столичной недвижимости. Куда уж тут послать семье копеечку телеграфом, проще семью послать куда подальше.

То есть, чтобы прижиться провинциалу в столице, нужно совершенно особый, если можно так выразиться, божий дар иметь. (Или — не божий?) У которого — ничего общего с литературным талантом, а также с прочими почтенными одарённостями свыше. Это, смело можно утверждать, нетрадиционной ориентации талантище! Но для нас же, провинциалов-натуралов, не всё приемлемо для достижения какого бы то ни было успеха. Перефразируя известное, смею заявить, пусть даже это будет исключительно единоличное мнение: есть вещи поважней медных труб.

Это — сама жизнь с присущими ей сугубо человеческими, мужицкими, наконец, обязанностями. Которые, кстати сказать, могут включать в себя, помимо издревле мужских, также издревле женские, за вычетом разве что одной-единственной.

Тут вдруг ситуация в песочнице резко меняется, слышится душераздирающий вопль, заставляющий моментально вспомнить об упоминавшихся чуть выше общечеловеческих обязанностях и, наоборот, забыть временно об “общечеловеческих ценностях”, в частности, о свободе самовыражения. Однако ревёт, слава богу, не мой подопечный, а чужой, хотя, разумеется, мой вполне может являться причиной столь бурного чувствоизъявления. Эта мысль побуждает слегка внутренне съёжиться в ожидании малоприятных объяснений и требований неприемлемой сатисфакции.