Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 4)
И снится мне про эти рыжики диковинный, содержательный, как всегда, сон. Будто иду по лесу на лыжах, снег глубок и уброден, ругаю себя за глупость, мол, какие к чёрту рыжики, когда зима, но тут оказываюсь на обширной поляне и вижу словно бы рыжие брызги на белом снегу. Грибы, мать честная! И растут, главное, ровными рядками, так что образуются буквы, а из букв соответственно слова: “Янки, гоу хоум!”
От изумления просыпаюсь мгновенно, десяток минут оборачиваются полновесным часом, как оно подсознательно и планировалось. Ибо дневной сон для меня вообще-то необходим жизненно. Ибо таков образ моего многолетнего существования. Судьба такая.
И чего только не помстится в состоянии чуткой полудремы! Откуда, например, взялись дурацкие янки, которых я этим словом даже не зову никогда? А видать, они, в последние годы особенно активно сующие нос в каждую дыру, уже в моём подсознании почуяли угрозу своим беспредельным национальным интересам. Иначе чего б им там делать.
Обкладываю Жижику подушками, чтобы не свалился ненароком, заодно получается дополнительное затемнение, глядишь, на полчаса дольше поспит. Чувствую душевный подъём, как получивший увольнительную солдат срочной службы.
Почему-то всегда так выходит, что дети, пребывающие на моём попечении, сколь-нибудь долго автономно играть не могут, а требуют моего поминутного соучастия и неослабного внимания. Стоит зажмуриться на миг, сразу в глазах ковыряют. А уж про какие-то сугубо личные мои дела — на машинке постучать, почитать хотя бы — даже не мечтаю. Тогда как бабушка в свои подобные дни и постирать умудряется, и еду приготовить на всех. И вроде бы ничуть не докучают ей опекаемые…
Нет, ни за что не соглашусь признать ущербность моей методики. Наоборот — предельно добросовестное отношение к делу. Сам слышал, как старшая дочь говорила младшей:
— Дед у нас знаешь какой ответственный, я на него больше, чем на себя, полагаюсь!
На что младшая — ей:
— Конечно, знаю! И опыт у него!.. Мало какая бабушка сравнится. Но главное — любовь. Женька к бабе Рае с рёвом едет, а к “дидике” — с восторгом.
И этот случайно подслушанный диалог по приятности звучания равнялся, пожалуй, развёрнутой положительной рецензии. Вот бы мои девки столь же умно и непредвзято рассуждали о моих писаниях, я б вовсе тогда в лепёшку для них разбился…
Перво-наперво покушал я вдумчиво и со смаком, насколько позволяли осточертевшие, честно говоря, “казённые” пельмени. Потом — в магазин через дорогу, пару стаканчиков йогурта взял, новую коробку сока, то — сё. А погода-а-а!
Не помню, чтобы когда-то такая же благодатная осень случалась. Всё нынче успел до начала сезона сочинительства; не торопясь, огород перекопал — весной жена, если что, даже без меня замечательно управится, земля мягкой будет и без сорняков; грибов навозил больше, чем мы вместе взятые способны пожрать, стало быть, опять будем их целыми банками на помойку выбрасывать, зарекаясь впредь жадничать, но и впредь перед лесной халявой не устоим — хоть какой-нибудь природный ресурс должен же в этой стране принадлежать и нам; пятьдесят три карпа добыл на озере Карагуз — не за раз, конечно, а в совокупности — карпы же там, если кто не знает, не многочисленны, зато огромны, ни один не потянул меньше, чем на два кило.
Правда, несколько дней назад клёв разом прекратился, и дважды я сгонял за восемьдесят вёрст впустую, тем самым безнадёжно испортив средний показатель, однако это нормально, это всегда так. Многие ли из нас умеют вовремя остановиться в азарте?
И погода продолжает умилять: тепло, сухо, солнечно, даже какие-то абсолютно немыслимые перспективы начинают мерещиться, когда в умилении жмуришься на солнышко. И корпеть за машинкой — никакого энтузиазма, насиловать же себя — нет, никогда не насиловал, всегда всё делал в охотку, даже если, к примеру, вагоны с углем выгружал, то мобилизовывал на это дело не столько элементарный физический ресурс, сколько азарт.
Теоретическую базу уж потом подвёл, когда достаточно поднаторел в этом: работа и кайф должны быть категориями неразлучными, тогда даже коммунизм можно ненароком состроить. А мы через силу напрягались, кайф быстро превратился в ужас, потом в нескрываемое отвращение. И получился конфуз заместо коммунизма. И не скоро теперь эта идея вернёт себе прежнюю привлекательность, хотя когда-нибудь обязательно вернёт…
Разумеется, при возвращении из магазина никак нельзя было не остановиться со знакомым рыбачком, не перекинуться словечком-другим касательно роднящей нас утехи. Обсудили мы итоги завершившейся весенне-летней путины — разве не для того в основном я ловил этих карпов, чтобы потом хвастаться да в меру привирать — помечтали о перспективах предстоящей осенне-зимней, имеющей, если кто не знает, свою неповторимую прелесть и даже свой совершенно особый комфорт. А как, ежели не комфортом, именовать добрую тёплую одёжу в морозный денёк да стульчик, войлоком обитый, да прозрачную, но непромокаемую и непродуваемую палатку посреди ледяной заснеженной равнины? Палатку, где день-деньской горит весёлый примусок, на котором по мере надобности либо пельмешки варятся, либо чаёк-кофеёк воодушевляет ароматом да предвкушением. А помимо — ведь ещё и рыба вовсю клюёт! Впрочем, последнее и самое главное случается всё реже…
И так стоим мы со знакомым рыбачком уже не знаю сколько минут, ещё кой-какой народ подтянулся, ибо всякий рыбак всякому рыбаку, особенно вдали от водоёма, — дорогой товарищ и брат, по второй, если не по третьей уже, сигаретке палим.
Вдруг совершенно случайно замечаю в окне напротив некоторое шевеление, мельтешение некоторое. Фокусирую глаз, а в окне вверенный мне Жижика отчаянно пытается привлечь моё внимание, выспался, значит, уже, когда только успел несносный, на минуту оставить нельзя, и на подоконник взобрался, счастье, что на первом этаже живём, и по стеклу барабанит. Как бы не разбил, поранится ведь, но может и назад отшатнуться — шмякнуться на пол!
И сердце заходится от ужаса — ах, ты, дед, на палку надет, раздолбай безответственный, морду надо за такие дела!..
Стремглав убегаю от болтливой рыбацкой компании, приятели вслед глядят сочувственно-понимающе, есть, есть вещи святей рыбалки, хотя и не много их. Влетаю в квартиру, дверь, согласно нашим вековым захолустным правилам, конечно, не заперта, бросаю взгляд на светящийся экран — это Жижика уже успел мультики включить, — а там текущее время. Е-мое, полтора часа, как одна минута, пролетели! Вот так и проходят, будто вода сквозь пальцы, наши бестолковые русские жизни, тогда как прогрессивное человечество, которое мы уже давненько не только не возглавляем, но даже вовсе к нему не относимся, неутомимо бьётся за свою самую безусловную общечеловеческую ценность — клепает свободно конвертируемую монету. И скоро под водительством неугомонных янки — тьфу, уже ни одна мысль в своём развитии не может миновать этих пламенных рыцарей потребления — прибудет на заветную станцию под названием “Армагеддон”. Или — уже?
Я раньше думал, что апокалипсис — это грандиозное зрелище в конце мира. Так, собственно, в Откровении недвусмысленно говорится. А теперь сомневаюсь, не напутал ли Иоанн Богослов. Либо он был самым первым на земле писателем-фантастом…
Поскольку наблюдаемую нынче картину бытия поражающей воображение никак не назовёшь — всё банально, примитивно, пошло, всё скучища несусветная — и даже невольно встаёт сугубо филологический вопрос: “Уж не одного ли корня эти два существительных — “апокалипсис” и “апоплексия?”.
— Выспался, что ли?
— Но.
— Писать хочешь?
— Но.
— А что ж сам-то, ведь умеешь?
— С дидикой!
Ну, разумеется. Мне обязательно нужно присутствовать при таком грандиозном свершении… Давай, что ли, только не спеши, целься хорошенько!.. И верно — свершение, полгоршка надул, а постель сухая. Само собой, это будет до сведения родителей доведено.
Улыбается скромно, однако не без гордости, дескать, мы наше дело знаем, всем бы так своё дело знать.
— Не ревел хоть тут без меня?
— Нет.
— Тогда натягивай колготки и — руки мыть. Потом кушать дам.
— А пипику?
— Купил, не беспокойся, вот твоя пипика. А скажи: “Сок”!
— Сок!
— Можешь ведь, когда захочешь! Скажи ещё: “Дед!”
— Дед!
— “Машина!”
— Бибика!
— Ну, постарайся, Жень! Знаешь, как бы я обрадовался…
— Бибика! — и хохочет во всё горло, плевать ему на мои радости и на похвалы тоже, наверное, плевать.
До чего же упрямый! Послушный вроде бы, ласковый невероятно, но упрямы-ы-й… Только представьте — никакие фрукты-ягоды даже в рот не берёт! Дашка на его глазах уплетает, к примеру, клубнику за обе щёки, а ему — хоть бы хны. Если взять и засунуть ему прямо в рот самую красивую ягодку, кротко так поглядит, улыбнётся, во рту её подержит и, улучив момент, выплюнет.
— Не чу-у, — говорит. И всё тут.
А вот огурцы, притом крепко маринованные, охотно потребляет. Только огурцы. Пьяницей будет? Сохрани и помилуй!.. Поэтому и приходится постоянно “пипику” покупать. Какой-никакой витамин. Если не врёт чёртова реклама.
Настоять бы нам кому-нибудь на своём. Хотя бы даже с применением грубой силы. Но необходимой строгости ни у кого и в помине нет, что, в частности, делает несерьёзными трагические сетования на непереносимость тягот нынешней жизни. Жили в России простые люди и несравнимо хуже. И миндальничать с недорослями, а также малыми, несмышлёными детишками позволяли себе лишь привилегированные сословия. Да и то не повсеместно. Народ же, замордованный вечными невзгодами, постоянной угрозой голодной смерти, порол своих “кровиночек” нещадно. И, пожалуй, мы стали первым поколением родителей-либералов. А наши дети у нас научились потакать да сюсюкать сверх всякой разумной меры.