Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 3)
— Жили-были дед да баба, и был у них внучек Иванушка…
Так Ванька сразу запротестовал:
— Рассказывай по-нормальному, не надо нам никакой бабы!
— Что?! — моментально обиделась бабушка. — Как это не надо бабы? Да вы без меня…
— Да нет, баб, — заюлил внук, уже, оказывается, начавший постигать азы лицемерия, — это не про тебя, это про сказочную!
А пели мы со старшим внуком песни иного сорта, более подобающие суровым мужикам, а не сентиментальным существам ясельно-пенсионного возраста.
— “Мы раз-бо-бо-бобойники, разбойники, разбойники-и-и! Пиф—па-а-ф — и вы покойники, покойники, покойники-и!” — что есть мочи внушали мы ужас всем, кто против нас, затаившимся по тёмным углам квартиры.
Впрочем, изредка всё же его настроение совпадало с моим, по преимуществу минорно-элегическим. И под сводами хрущобы величаво плыли исполняемые на два голоса классические есенинские ямбы, которые Иванушка иной раз слегка подправлял в соответствии с духом, а главное, буквой своего времени:
— “Са-а-м себе казался-а-а я-а-а таким же клё-о-вым…”
А ведь перестают, совсем перестают предаваться вольному песнопению наши русские люди, вы заметили? Даже вульгарные свои частушки начисто отвыкли они выдумывать и исполнять. Хотя ещё совсем недавно в заштатных городишках вроде нашего полным-полно проживало гармонистов-баянистов-гитаристов, а многочисленные духовые оркестры при клубах бесперебойно пополнялись юными трубадурами.
И вот, если не считать механической да электронной музыки всех сортов, которая, странным образом фильтруясь сквозь стёкла окон, превращается в трамбующее последние мозги “Бум-бум-бум-бум…”, — своеобразная, наполненная мёртвыми, хотя и чрезвычайно яркими миражами, пустыня. Даже некому похоронный марш сыгрануть.
Трубы и альты, валторны и фанфары, блиставшие на солнце протуберанцами уже почти наступившего светлого будущего, сданы за гроши в цветмет — неужели их впрямь переплавили, это ведь не у каждого поднимется рука — гармонисты-баянисты поголовно вымерли, а гитаристы хотя частично живы ещё, но, замордованные нищетой и отсутствием перспектив, уже лет двадцать не берут в руки инструмента, который тоскливо пылится где-нибудь в чулане, а его мещанский алый бант служит завязкой для мешка с картошкой.
Так что выходит — спета, до самого непобедного конца спета наша русская народная песенка?..
Несмотря на миллионы моих слов, вырос Иванушка неразговорчивым. Весь в отца. И разбойничьи напевы ничуть не взбодрили его генетику. Сколько моих героических усилий псу под хвост!
А улыбается внучек, пожалуй, даже реже, чем отец. И от прежних наших телячьих нежностей остались жалкие крохи…
— Дед, дай десять рублей.
— А ты меня любишь?
— Конечно.
— Тогда — на.
Главное, без запинки ответил. Хотя, разумеется, и тут не без элемента допустимого среди приличных людей лицемерия, без которого вовсе обойтись в жизни никак не выходит, по себе знаю — сколько незаслуженных комплиментов выдано бездарным, однако столь симпатичным людям, потому что “хороший человек”, конечно, не профессия, а гораздо выше всякой профессии.
Правда, должен заметить, временами даже минимальное лицемерие довольно сильно изнуряет. И тогда, изо всех сил удерживаясь от произнесения вслух честного, но никому не нужного слова, строишь неуклюжую, бросающуюся всем в глаза, жалкую фигуру умолчания…
И абсолютно неведомо мне, о чём Иванушка постоянно сосредоточенно молчит, когда не играет в эти ненавистные мне “стрелялки”, не смотрит по телевизору или видео ещё более ненавистные ужастики, до чего в своём молчании доходит. Не исключено, что молчит человек просто так, ни о чём, хотя мне подобное безмыслие даже представить невозможно. Однако если думает о чём-то, так уж точно не обо мне.
Чего ему обо мне, совершенно не понимающем его интересов, думать, мы за последние года три сделались столь далёкими друг от друга, что остаётся только иллюзией тешиться: когда-нибудь, пускай очень не скоро, когда я уже буду на другом берегу пребывать, Иванушкину душу — ведь есть же она у него — вдруг ни с того ни с сего защемит по-особому, и невтерпёж сделается ему узнать, а желательно бы и понять, каким, собственно, был его легендарный, если верить россказням старших, но почти стёршийся в памяти дед.
И тут у меня большое преимущество перед миллионами иных дедов — несметное количество своих мыслей и, смею думать, чувств я предусмотрительно предал не только бумажной странице, но даже и сравнительно широкой гласности.
Правда, взрослым детям, а также и жене до сих пор не приспичило ознакомиться-таки с моим богатым внутренним миром. Иногда под настроение возьмут вроде бы книжку, но минут через пять явственно заскучают. И незаметно от меня — назад её, на полку.
Наверное, я вправе, тоже под настроение, на них обидеться. Даже потребовать внимания. Но боже упаси, чтобы я когда-либо кому-либо набивался. Фиг с ними. Может, им меня, живого, натурального, хватает за глаза. А вот возьму и помру. Тогда быстро поймут, кого потеряли.
Зато в этом невнимании, если не сказать пренебрежении, есть и немалое преимущество: могу с полной безнаказанностью предать бумаге такое, чего они бы не хотели про себя узнать. Тем более — прочесть. И нынешние символически-симптоматические тиражи дополнительно раскрепощают рискового бытописателя…
Да, пока не забыл: мелкая внучка тоже вся в отца: улыбается скупо и редко, для этого перед ней надо как следует покривляться, сопровождая кривлянье соответствующими звуками. Но ничего — попадёт она в мои руки. С детьми, хоть какая у них генетика, всё же гораздо проще, чем со взрослыми. Если их любишь, взаимность гарантирована. Вот почему дети — самая вменяемая часть человечества. Вот почему любить их так легко, а не любить нормальному человеку — невозможно.
Кстати, тут не так давно одна весьма симпатичная мне женщина в любви призналась. Что, по-моему, возможно объяснить лишь очень слабым зрением её. Признаться, это мне немало польстило — я давненько перестал ждать от жизни чего-то подобного. Да, пожалуй, и никогда не ждал всерьёз.
По-человечески понять легко: одиночество и застарелый дефицит любви. Но у меня-то нет этого дефицита! И пришлось со всей решительностью отказаться от предлагаемого излишества, поскольку обернулось бы всё банальным, пошлым адюльтером, что в более юном возрасте, наверное, извинительно, однако в нашем чревато если не физической, то моральной катастрофой.
И потом, я же сейчас живу и думаю: “Могу, но не хочу…”, а ежели, не приведи Бог, конфуз, то сразу — уж я себя знаю — паника: “Хочу, но не могу!..” А мне оно надо?
Ведь чего только наблюдать не доводилось! Доводилось однажды присутствовать даже, причём совершенно нечаянно, при публичном выяснении отношений двух дам бальзаковского, как говорится, возраста, двух бывших близких подруг.
Интересно, подобное публичное выяснение отношений характерно лишь для российской глубинки или это явление общечеловеческое, ещё одна глобальная гуманитарная ценность? В общем, кричали бабы на всю улицу.
— Змея, семью разбила!
— Ничего я не разбивала, ваша семья давно фактически развалилась! Коля тебя, если хочешь знать, вообще никогда по-настоящему не любил!
— Да плевала я на него! Владей сокровищем! Я его тоже никогда не любила, жалела только импотента, а он — вон что…
— Ошибаешься, подруга, Коля мой очень даже потент! Просто ты его уже совершенно не вдохновляла…
(Между прочим, все без исключения зрители, а присутствовали на этом спектакле люди самых разных возрастов, досмотрели представление бесплатное до самого финала. Надеялись — раздерутся артистки под занавес. Однако не случилось. И ни один человек не убежал, зажмурившись, заткнув уши от стыда и отвращения. В том числе и я. Теперь вот пригодилось впечатление. А так бы где я его взял.)
Пьеса же эта имела продолжение весьма печальное, “потента” Колю вскоре паралич разбил. И сдала его новая пассия в убогую нашу больницу. Согласно методике там пациента пролечили, пришло время домой бедолагу выписывать, а он, оказывается, никому на всём свете не нужен. Даже родным детям, проявившим солидарность с оскорблённой и униженной матерью…
С неделю он провёл ещё в больнице, засранный и почти умирающий от голода. Тогда только сжалились законная жена и дети. Взяли несчастного домой. И до конца дней своих оставался Николай в таком состоянии, когда даже бессмысленно ему было бы пенять, мол, что, кобелина бесстыжий, наблядовался?
То есть справедливая обида женщины получилась совершенно неизбывной, представляете?
Наконец-то Жижика засыпает. Мне бы тут же потихоньку встать, неотложные дела по дому поделать, в магазин сгонять, да и самому ж когда-то поесть требуется — при Жижике-то никакого удовольствия от еды, лишь примитивное насыщение без наслаждения вкусом.
Однако пока я песни пел да трассой для авторалли работал, тоже уморился вконец. Минут десять с закрытыми глазами полежать совершенно необходимо. А потом — хоть в бой.
И засыпаю, конечно. Будто бы не знал, что это обязательно случится, засыпаю не глубоко, конечно, в полудрёме этой приятные думы думаю о внуках моих и моих сочинениях, мечтаю, как завтра, на денёк освобожденный от обременительной, что ни говори, повинности, смотаюсь в заветный соснячок километров этак за полста. Нынче ведь рыжиков уродилось — страсть, никогда в доступных мне местах столько не было. Так природа то и дело придумывает, чем удивить да порадовать, заодно самонадеянность бывалых людей слегка приструнить, дескать, вы думаете, что уже поняли про меня всё-всё, так — нате!