Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 2)

— А давай-ка, Жижика, всё же докушаем их. Чтобы не обижались.

И я один за другим складываю пельмени внуку в рот. Он смотрит несколько удивлённо, однако принципиальных возражений, по-видимому, не находится. Норма-то у него именно пятнадцать штук, значит, все до одного могут и должны быть употреблены по назначению без какого бы то ни было ущерба для здоровья, даже наоборот. И меня никакая мелочь не будет мучить в конце дня, когда придёт время сдачи-приёмки дитя после исполненной с честью обязанности: гуляли полтора часа до обеда и полтора часа вечером, съедено пятнадцать “русских” пельменей и два сладких творожных брикетика, опорожнена коробка сока, дневной сон составил два с половиной часа, кашля и соплей не замечено.

Жижика — мой второй внук. Первый, Иванушка, уже пошёл в третий класс, меня давно на игровую приставку “Сони плей стэйшен” променял, ему с ней интересней. Однако расслабиться я и на один день не успел: младшая дочь, чтобы наработанная мною квалификация не пропала, снабдила меня Жижикой, а потом ещё перспектива обозначилась, когда старшая внучкой полтора года назад разрешилась. Недавно зашли ко мне, внучка книжкой с картинками заинтересовалась, а там — яркий большой мячик, какого у неё нет. И стала она этот мячик у матери весьма настойчиво требовать. Та — ей: “Никак не взять из книжки мячик, никак!” А малышка орёт: “Дай!”

И не утерпел я, продемонстрировал свой второй по значению талант, возможно, более очевидный, на взгляд со стороны, чем первый:

— Да как это — “не взять!” Да нет таких крепостей, говорил товарищ Сталин! — И вырезал мячик из книжки ножницами — дрянь книжка-то, если иметь в виду содержание, хотя картинки вроде ничего…

Чёрт дёрнул за язык когда-то, мол, давайте я буду профессиональным дедушкой. Просто так ведь ляпнул, ради минутного оживления тусклого, как ему и подобает, быта. Да я подобное ляпаю каждый день и не по разу — кому ж, как не мне. Хотя юмор по достоинству оценить некому, но это ж — вторая натура. Если не первая.

Но меньше всего думал, что оно сбудется один к одному. Никакой особой тяги к малым детям прежде не испытывал, с чего бы, однако так сложились обстоятельства, что все — при деле, кроме меня. А если и я вдруг получаюсь при деле — ну, жизнь заставляет — так какое ж это дело, если “сутки через трое”, видимость одна, имитация. И пристрастился помаленьку, теперь, если несколько дней ни которого не вижу, так спасу нет — скучаю, тревожусь, не напортачили бы чего без моего призору…

Жижика вообще-то по метрике Евгением числится. Но с устной речью у него большие проблемы. Говорит плохо. Впрочем, это у нас, пожалуй, фамильное. Мои дети тоже поздней сверстников овладевали искусством общения, если можно так выразиться, у Иванушки дикция до сих пор приметно хромает. Коли вдруг мелкая, уже, на мой взгляд, не по возрасту смышлёная, сразу отчётливо защебечет, это будет сущий бальзам изнурённому моему самолюбию.

Конечно, в порче моей породы я тайно подозреваю жену. А она, вероятно, меня. Но тяжкие наши подозрения никогда не будут высказаны вслух. Потому что мы деликатны и великодушны, неспроста же почти безропотно терпим друг дружку чёртову уйму лет. А когда женились, вовсе не думали всерьёз, мол, любовь до гроба, мол, будем жить долго и счастливо, мол, умрём в один день. Думали — как получится…

Таким образом, даже собственное имя внуку моему пока не по зубам. Да ещё и упрямится: предметы, которым в младенчества дал посильные названия, хотя, конечно, и мы ему тут подыграли, так и продолжает называть “бибикой”, “вавой”, “пипикой”, последнее значит “сок”. А я у него — “дидика”. Это единственная, на мой взгляд, творческая удача нашего словотворца, о ней я, наверное, даже буду грустить, когда придёт время. С этим в связи я и переделал “Женьку” в “Жижику”. И всем понравилось, и прижилось.

Разумеется, Ваньку стал именовать “Иванушкой” тоже я. Словно бы отыгрываясь за то, что со мной ни разу в жизни никто не советовался при выборе имён нарождающимся детям. Будто не я главный специалист по словам вообще и по именам в частности.

И все же один раз я попытался своё мнение не только высказать, но и настоять на нём: попросил внучку назвать Марфой, потому что так звали мою бабушку, которая меня любила больше всех, потому что она родилась в 1902-м, а внучка моя — в 2002-м. И звучало бы не банально, и для фантазии простор — Марфинька, Марфуша, еще как-нибудь. Аргументировал также тем, что горячо любимых внучек Алексея Максимовича Горького звали Марфой и Дашей…

Вы будете смеяться, но моя вредная старшая дочь — зять не в счёт, он её во всём слушается — поступила с мнением отца довольно нешаблонно, учла его на свой излюбленный манер, записав внучку “Дашей”!

Я тогда сильно обиделся. Даже сказал, что с ихней Дашкой пусть кто угодно нянчится. “Вот посмотрите!” — ещё со всей уверенностью сказал. Но кто и когда верил моим угрозам…

Вскоре дочь вынуждена была признать, что Дашек вокруг и впрямь, пожалуй, многовато. Как раз соседка моя баба Нина — не нарочно, боже упаси, по чистому недомыслию — очередную свою кошку так же нарекла. Но не переименуешь ведь человека.

А человеку между тем уже вовсю второй год идёт. А мне всё ещё ничего подходящего в голову не пришло, Дашутка, Дашенька, Дашечка — всё не то. Хотя последнее вроде ничего. Есть ещё, конечно, имя “Дарья”, но, развивая данный образ, фантазия моя рождает лишь каких-то диких монстров, назвать которых просто язык не поворачивается…

— А теперь, Жижика, спать.

— Не чу-у-у…

— Я тоже не хочу, но надо. Родители потом спросят, слушался ли ребёнок. И я отвечу: конечно. И нас похвалит. Да ты не переживай, сразу спать не будем, сперва, как обычно, книжку полистаем, песни попоем, тогда уж…

Если бы кто-то ещё в доме был, малыш ещё поартачился бы, но мы вдвоём, и он умилительно покладист — сущий ангелочек, жаль, не могу вам его фотку предъявить, поверьте уж на слово.

И мы заваливаемся на обширный диван, стопку книжек берём с собой, так сказать, в дорогу, а заодно пару пластмассовых иномарок, которые ужасно любит покупать Жижике отец, патологически помешанный на автомобилях и согласный работать водителем, судя по его гонорарам, даже совсем бесплатно.

И вот я читаю Жижике о государыне рыбке, а также о противной старухе и замордованном ею старике, а внук устраивает ралли по бездорожью моего пуза. Но стоит мне умолкнуть — всё равно же не слушает ни черта, — сразу гонки прекращает и требует продолжать чтение. Чтобы, значит, я не сачковал. И получается, что у него как бы автомагнитолой ещё роблю. У отца же в машине магнитола никогда не выключается.

Рано или поздно ралли надоедает — ему б товарища для игры, а то я не могу одновременно быть гонщиком, трассой и магнитолой — игрушечные иномарки остывают под подушкой, где у них гараж, сказка сама собой сходит на нет, ещё ни разу мы не дочитывали её до конца, хотя начинали бессчётно, автор сказки смотрит на нас со стены удручённо — это мой диплом лауреата писательской премии “Чаша круговая” за 2002 год, сделанный без затей на простой бумаге посредством ксерокса, поэтому он и висит в простенке, чтобы только с дивана любоваться на него самому лауреату несчастному.

Однако ещё минут пять—десять мы с внуком поём. Сперва громко, а в конце шепотом. В нашем репертуаре песни советских, а также не советских композиторов, но тоже наших. Хорошо способствуют засыпанию две арии для особо чувствительных натур, каждую из которых мы знаем, увы, лишь в пределах нескольких строчек. Притом, наверное, не вполне точно: “Динь-динь-ди-и-нь, динь-динь-ди-и-нь, кала-ко-о-льчик звени-и-т…” и “Види-и-шь ты-ы-ы свод неба атла-а-асный, о друг мой прекра-а-асный, как си-я-а-ет о-о-н…”

И так это жалобно выводим, пока один из нас не уснёт.

Подобным образом некогда и Ваньку спать укладывал. Только ему больше всего на свете мои самодельные сказки нравились, тогда как Жижика к ним совершенно равнодушен. Несколько лет я принуждён был выдумывать в среднем одну сказку в день — он ведь не только в качестве снотворного их требовал, но при всяком удобном случае.

Конечно, ни компиляцией, ни самым откровенным плагиатом брезговать не приходилось, благо, никто, кроме нас, этого бреда собачьего не слышал, однако несколько раз мне, честное слово, удалось создать экспромтом подлинные шедевры устного народного творчества, которые ещё некоторое время устными и оставались, а после, помаленьку выветрившись из головы, сделались безвозвратно утраченными, поскольку я лишь недавно взял за правило всё более-менее стоящее своевременно фиксировать, да и то это правило постоянно нарушаю.

— Дед, рассказывай скаху! — так приказывал мне обычно Иванушка, — длинную и страшную.

И я безропотно заводил эту волынку:

— Жили-были Иванушка и дедушка…

Все сказки до единой начинались данной ключевой фразой, а потом кто угодно мог появиться: президент нашей с Иванушкой Родины, Бэтмэн и Найтмэн, черепашки ниндзя и настоящие охотники за привидениями, а также сами привидения, вампиры и монстры. Хотя не меньшим успехом пользовались отечественные богатыри да витязи с языческой нечистью вперемешку.

Как-то, желая потрафить бабушке, забредшей в наш закуток по какой-то хозяйственной надобности, я взял да и слегка видоизменил поднадоевшую формулу: