Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 98)
Ситуация значительно изменилась после подписания тройственного пакта между Германией, Италией и Японией и более активного подключения Японии к решению общих международных проблем. В этом процессе Япония нуждалась не только в сотрудничестве со своими новыми партнерами по тройственному пакту, но и в урегулировании отношений с Советским Союзом. В то же время и для Германии она становилась важным фактором в борьбе с англо-американским блоком, особенно за влияние в Азии и на Дальнем Востоке.
В мировой историографии по сей день продолжаются дискуссии о советско-японских отношениях в 1940–1941 гг. и о подписании в апреле 1941 г. договора о нейтралитете[1038]. Для некоторых исследователей этот пакт был свидетельством намерения СССР дистанцироваться от Германии, отношения с которой становились все более напряженными.
Весной 1941 г. к Сталину стекалась информация об активной подготовке Германии к нападению на СССР. Авторы ряда исследований полагают, что советские лидеры с целью обезопасить свои восточные границы добивались подписания договора с одним из членов тройственного пакта, чтобы тем самым снизить возможности враждебных действий нацистского руководства в отношении к Советскому Союзу. В этих трудах заключение договора с Японией ставится в один ряд с усилиями СССР хоть в какой-то мере ограничить немецкое продвижение на Балканы и в район Юго-Восточной Европы.
Но в своей сравнительно недавно изданной книге профессор Г. Городецкий выдвинул противоположную гипотезу. Он полагает, что, подписывая договор с Японией, Советский Союз стремился с ее помощью укрепить сотрудничество с Германией, а может быть, и убедить Гитлера подключить СССР к тройственному пакту. Однако Молотов во время визита в Берлин в ноябре 1940 г. получил отказ. Такая трактовка вписывалась в общую концепцию автора о «великом самообмане Сталина» и его вере в то, что отношения между СССР и Германией можно было не только продолжать, но и наполнить новым содержанием[1039].
Не имея реальных документов советского политического руководства, из которых можно было бы узнать и понять его намерения и настроения, нам трудно дать ответ на многие вопросы, связанные с той сложной международной ситуацией, которая была в мире в начале 1941 г., и которые пролили бы свет на планы и аргументы Сталина и его окружения и их представления о развитии мировых и европейских событий и в тот период и в перспективе. Мы постараемся высказать свои предположения и кратко проанализируем состояние отношений между СССР и Японией в 1940–1941 гг. накануне и в ходе подписания советско-японского договора о нейтралитете.
В рассматриваемое время в центре советско-японских контактов было несколько вопросов, касающихся как двусторонних связей, так и международных проблем в целом, но, разумеется, решение большинства из них находилось в непосредственной взаимосвязи с отношениями все в том же треугольнике: Германия — Советский Союз — англо-американская коалиция, и в данном случае к ним прибавлялась Япония. Собственно в течение 1940 — начала 1941 г. советские и японские представители обсуждали вопросы о рыболовной конвенции между двумя странами, о торговых отношениях, о проблемах северного Сахалина и Курильских островов и уже упомянутый вопрос о возможности подписания двустороннего договора о ненападении или о нейтралитете.
Сначала обратимся к некоторым эпизодам этих контактов и переговоров. Уже 21 января 1940 г. в беседе заместителя наркома по иностранным делам С. А. Лозовского с тогдашним послом Японии в Москве С. Того речь шла о «создании благоприятных предпосылок для переговоров о заключении торгового соглашения между двумя странами»[1040]. На следующей встрече 19 марта стороны обменивались взаимными претензиями о нарушениях воздушной границы, о задержках с проведением переговоров о рыболовной конвенции и т. п.[1041]
В мае и начале июня Молотов встречается с послом Того и снова участники пришли к выводу, что после разрешения пограничного вопроса будут созданы условия для урегулирования всех вопросов между Японией и Советским Союзом. При этом Того так расставил их очередность: пограничные проблемы, рыболовный вопрос, возобновление торговых переговоров[1042]. Далее следовали долгие препирательства о демаркации границы, о небольших территориях в Монголии или в Маньчжоу-Го.
Но 2 июля во время беседы Того говорил об общих вопросах взаимоотношений и внес предложение подписать соглашение о нейтралитете и даже представил небольшой проект (всего три статьи). Разъясняя ситуацию, Того упоминал о войне Японии с Китаем и о желании японцев запретить провоз оружия для чунцинского правительства в Китае и т. д. И Молотов и японский посол пространно обсуждали различные проблемы, но советский нарком не дал ясного ответа на японское предложение о нейтралитете. Того настаивал на ответе по поводу советской помощи Китаю и сослался на то, что во время решения вопроса о Бессарабии Япония послала в Москву специальное позитивное послание[1043], т. е. то, что сейчас Япония просит от СССР в отношении Китая.
В дальнейшем в течение нескольких месяцев вопрос о соглашении фактически не обсуждался, и только 1 ноября Молотов принял в Москве нового японского посла Татекаву, который сообщил, что после того, как к власти в Японии пришло правительство Коноя, ее внешняя политика в корне изменилась. Это нашло свое выражение в заключении Японией военного союза с Германией и Италией. В связи с этим японское правительство предлагает Москве подписать уже не договор о нейтралитете, а пакт о ненападении, во многом аналогичный советско-германскому пакту.
Судя по беседе, Молотов не был готов к подробному обсуждению, поэтому только заметил, что заключение предлагаемого пакта дает ряд выгод для Японии, развязывая ей руки на юге, но создает затруднения для СССР в его отношениях с США и Китаем. Поэтому следует обсудить и то возмещение, которое СССР получил бы в порядке компенсации[1044].
Японское правительство явно втягивало Советский Союз в дискуссию по обоим вопросам. Эта встреча проходила накануне визита Молотова в Берлин, где советское руководство намеревалось поставить перед Гитлером и Риббентропом вопрос о новом разграничении интересов, в том числе и в связи с созданием тройственного пакта. Не совсем ясно, была ли инициатива японских властей их собственной или это был совместный германо-японский зондаж накануне берлинских переговоров. Но в любом случае Молотов не хотел раскрывать карт, и обсуждение вопроса пока не получило продолжения.
18 ноября после возвращения из Берлина Молотов пригласил японского посла. Советский нарком сослался на свои разговоры с Риббентропом; теперь советская сторона действительно убеждена в том, что Япония готова пойти на широкое движение в пользу улучшения отношений с Советским Союзом. Обращаясь к идее пакта о ненападении, Молотов упомянул о том, что, подобно договору с Германией, Советский Союз естественно связывает его заключение с возвращением таких утерянных ранее Россией территорий, как Южный Сахалин, Курильские острова (на данном этапе, по словам Молотова, можно было бы говорить по крайней мере о продаже Японией некоторой группы Курильских островов). И если Япония готова к рассмотрению этих вопросов, то возможен и пакт о ненападении, а если нет, то советская сторона предлагала вернуться к идее пакта о нейтралитете. При этом Молотов назвал важным условием ликвидацию японских нефтяной и угольной концессий и передачу имущества концессионных предприятий в собственность Советского Союза. СССР был согласен на компенсацию за это и на поставки нефти Японии в течение пяти лет (около 100 тыс. т ежегодно). Татекава уклонился от обсуждения территориальных вопросов, но высказался за увеличение советских поставок нефти до 200 тыс. т ежегодно[1045].
Состоявшаяся через три дня встреча Молотова с Татекавой явилась как бы продолжением предыдущей. Главной темой разговора стало упоминание Молотовым на прошлой встрече вопроса о возврате СССР утерянных ранее территорий. Но японский посол сразу же заявил, что проект протокола о ликвидации японских концессий на Северном Сахалине совершенно неприемлем. Вместо этого Япония предложила Советскому Союзу продать Японии Северный Сахалин и тем самым положить конец спорам. Далее японский посол обосновывал права Японии на Сахалин, обращаясь к историческим прецедентам.
Молотов в ответ напомнил о советско-германском пакте, который позволил СССР вернуть утраченные ранее территории. Но Татекава заметил, что это был возврат за счет третьих держав, а не Германии, и это в корне отличается от требований к Японии. Татекава даже сослался на пример продажи Аляски, которая сгладила споры и разногласия между двумя странами. Молотов жестко отпарировал, что о продаже Северного Сахалина не может быть и речи, скорее, в СССР нашлись бы покупатели на Южный Сахалин. Он намекнул, что, передав часть Курильских островов, Япония получила бы свободу рук для действий на юге, ибо, «как известно, Германия, заключив с СССР пакт о ненападении и обеспечив себе тыл, добилась на западе больших успехов»[1046]. Молотов снова отметил актуальность вопроса о ликвидации нефтяной и угольной концессий.