Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 100)
Мы бы не поддержали утверждение, что Сталин думал только о противодействии Германии и в этом контексте рассматривал договор с Японией. В равной мере вряд ли можно согласиться с мнением, что этим актом Сталин предпринимал отчаянную попытку снова договориться с немецким руководством. Представляется, что в действиях Москвы присутствовало и то, и другое. Нечто похожее имело место в отношении Балкан с той лишь большой разницей, что договор с Японией несколько гарантировал Советский Союз в случае войны от борьбы и на Востоке и на Западе, в то время как балканские дела были прочно связаны с противостоянием Германии.
В отношениях с Японией на протяжении второй половины 1940 — начале 1941 г. Москва следовала своей линии. Она сохраняла контакты, обозначала и спорные моменты и пункты для возможных соглашений, но не проявляла излишней активности. Как сказал Молотов, «мы не спешим и не будем торопить событий».
В апреле — мае 1941 г. Сталин получал все больше информации о готовящемся нападении на Советский Союзом и с каждым днем сильнее чувствовал нарастание напряженности в отношениях с Германией. Одновременно он ощущал всю трудность противостояния ее продвижению на Балканы, которое сжимало тиски вокруг СССР. В этих условиях Сталин принял мгновенное и для многих неожиданное решение — немедленно пойти на подписание договора с Японией. В тот момент оно, казалось, не имело стратегического значения (хотя уже менее чем через три месяца стало ясно, что Москва избежала войны на два фронта), но этот шаг как бы демонстрировал, что СССР является самостоятельным и важным игроком на международной арене, способным к акциям, которые могли даже не понравиться в Берлине. Заключение договора с Японией было для Сталина тем более важно, что буквально за несколько дней до этого Гитлер нанес ему болезненный удар в Югославии, с которой Москва подписала договор, видимо, не ожидая немедленного германского наступления против Белграда.
Здесь же, на японском направлении Сталин ничем не рисковал. Может быть, принимая решение подписать договор с Японией в такой блицформе, Сталин психологически утверждал и убеждал самого себя в том, что он еще может самостоятельно определять развитие событий. И в этом, видимо, лежит объяснение и той необычной эйфории, которая сопровождала подписание договора с Мацуокой, и поездки Сталина на вокзал на проводы японского министра (впервые в практике советского вождя), и его неожиданных реплик, как будто речь шла о каком-то необычном и стратегически переломном факте, способном изменить ситуацию[1059]. Японцы, судя по всему, были ошеломлены такой реакцией, но они вели свою игру и, вероятно, с интересом наблюдали антураж вокруг заключения договора с Советским Союзом.
Забегая вперед, можно констатировать, что Япония продемонстрировала в апреле 1941 г. свое желание двигаться на юг и не ввязываться в войну с Советским Союзом, а Москве удалось в тяжелые военные годы избежать войны на два фронта.
Советско-американские контакты возможности и реальности
Отношения Кремля и Белого дома, с одной стороны, органически вписывались в общую стратегию советского и американского руководства на международной арене в 1939–1941 гг., а с другой — отражали специфику, обусловленную традициями прошлого и особым положением обеих великих держав. Формально и СССР и США объявили о своем нейтралитете сразу же после начала Второй мировой войны, причем для США это было логичным выражением политики нейтралитета и изоляционизма, утвержденной конгрессом Соединенных Штатов. 3 сентября 1939 г. президент Ф. Рузвельт заявил, что сделает все возможное, чтобы США остались вне войны, а 5 сентября подписал Акт о нейтралитете, который запрещал экспорт военных материалов в воюющие страны.
Но в ноябре 1939 г. конгресс США с согласия президента принял поправки в закон о нейтралитете, который отменял ряд ограничений на продажу вооружений. Речь шла прежде всего о возможности США продавать в воюющие страны (прежде всего в Великобританию) военные материалы. Одновременно в США была принята программа расширения военного производства и роста вооруженных сил. В начале июля 1940 г. на эти цели конгресс выделил более 5 млрд долл., а в сентябре был утвержден закон о воинской повинности.
В Вашингтоне никогда не скрывали своих симпатий и связанности с Великобританией. Кроме того, американские лидеры со все возрастающей тревогой следили за расширяющейся германской агрессией в Европе, сближением Германии с Италией и особенно с Японией, наиболее опасным соперником США на Дальнем Востоке. Поэтому союз сначала с англо-французской коалицией, а после разгрома Франции с Великобританией составлял главное направление политики Белого дома. Именно это обстоятельство служило основанием, чтобы называть США невоюющим союзником Великобритании, так же как СССР — таким же союзником Германии.
В советско-американских отношениях весьма значительное место занимали так называемые социальные факторы. Несмотря на признание СССР и установление с ним дипломатических отношений в 1933 г., американская элита не принимала «большевистские эксперименты», которые были чужды и несовместимы с принципами американской демократии. Мы уже отмечали, что США, может быть, даже более сильно, чем их европейские партнеры, осудили советско-финскую войну. И хотя Ф. Рузвельт отверг требования крайних кругов о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом, его моральное осуждение СССР было однозначным и резким[1060]. Подобная линия американского руководства служила постоянным раздражителем в советско-американских отношениях 1940 — начала 1941 г. Вместе с тем США весь этот период предпринимали усилия к ослаблению советско-германских связей. В этом аспекте Рузвельт координировал свои действия с Лондоном, причем все более усиливая собственное влияние на британское руководство.
В недавно изданной монографии М. Ю. Мягкова рассказывается о деятельности созданного в декабре 1939 г. в США специального «Комитета по проблемам мира и реконструкции», который анализировал актуальные проблемы международной политики, развития и перспективы будущего мирового порядка[1061]. А в январе 1940 г. в США был создан «Консультативный комитет по проблемам международных отношений» во главе с заместителем госсекретаря С. Уэллесом. В подготовленном комитетом меморандуме от 20 января 1940 г. были определены задачи США и их возможное посредничество в ходе европейской войны[1062].
Широкий международный резонанс вызвала длительная поездка С. Уэллеса в Европу в феврале — марте 1940 г. В ходе ее он посетил Германию, Англию, Францию, Италию, встречался с ведущими политиками и общественными деятелями этих стран. О визите сообщали послы в своих донесениях, он освещался в мировой прессе. Поездка Уэллеса носила характер зондажа. Он подготовил доклад об итогах своих встреч в Европе. Было очевидно, что американское руководство разрабатывало свою линию поведения на ближайшее время и на длительную перспективу. Рузвельт должен был решить — остаются ли США «над схваткой», или пытаются играть роль посредника-«медиатора», или намерены теснее вовлекаться в европейские дела, учитывая и то, что они явно затрагивали интересы национальной безопасности США. Все больше их беспокойство вызывали также ситуация на Дальнем Востоке и растущие аппетиты Японии.
В общем комплексе международной политики США стремились сохранять свои контакты с Москвой, пытаясь по возможности снизить уровень связанности кремлевских руководителей с нацистской Германией, и внимательно следили за развитием советско-японских отношений. Со своей стороны, и в Москве сохраняли контакты с представителями США. Но, как и в случае с Великобританией, Сталин, Молотов и их окружение на всех дипломатических встречах и в Москве и в Вашингтоне постоянно обвиняли США во враждебных намерениях по отношению к СССР.
Анализ встреч американского посла в Москве Штейнгарта с представителями СССР и советского посла в Вашингтоне К. Уманского с американскими дипломатами и общественными деятелями показывает, насколько сложными были взаимоотношения между двумя странами. Создавалось впечатление, что и в США и в Советском Союзе предпочитали сохранять дипломатические каналы связи, и вместе с тем эти встречи использовались в основном для того, чтобы обмениваться взаимными обвинениями и претензиями.
Впрочем, то же самое происходило между советскими представителями и британскими политиками и дипломатами. Фактически и в советско-английских, и в советско-американских контактах отсутствовало конструктивное начало. Обе стороны как бы понимали, что не следует ожидать каких-либо существенных перемен во взаимоотношениях, и занимали выжидательную позицию в преддверии возможных перемен в международной обстановке.
Персонально контакты с американской стороны вели Г. Уоллес и несколько раз государственный секретарь К. Халл. Именно они постоянно встречались с Уманским. А в Москве Штейнгарт беседовал, как правило, с заместителем наркома по иностранным делам Лозовским, в отдельных случаях с Вышинским и значительно реже с Молотовым. Главным «переговорщиком» в Москве был Вышинский, иногда Молотов и однажды сам Сталин.