Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 102)

Через несколько недель Уманский имел беседу с министром внутренних дел США Икесом. Американский министр продолжил линию, впервые обозначенную Халлом. По словам Икеса, политика Чемберлена и Даладье привела к крушению, поставила Англию на край пропасти и создала громадную потенциальную опасность для США. Оккупация нацистской Германией Европы может активизировать фашистские элементы и в США. По его мнению, может наступить момент для советско-американской встречи либо в Вашингтоне, либо в Москве, чтобы выяснить возможные точки соприкосновения между обеими странами в ближайшем будущем[1075]. При этом он заявил, что не является сторонником поспешных выводов об ухудшении советско-германских отношений в связи с событиями в Прибалтике. Уманский сразу же отверг идею встречи «уполномоченных», поскольку Москва не одобряет ее (как это было видно на примере миссии Криппса), предпочитая обычные дипломатические каналы связи. Прежде чем садиться за стол переговоров, заявил, он, надо очистить советско-американские отношения от введенных американским правительством дискриминационных мер[1076]. Таким образом, советский полпред, видимо, не без ведома Москвы явно не поддержал предложение Икеса.

Власти США продолжили свои попытки активизировать отношения с СССР. Состоялось несколько встреч Уманского с Уэллесом. 27 июля Уэллес по поручению Рузвельта сделал заявление о том, что пора обеим странам подумать не только об отношениях нынешних, но и в будущем: «Не пора ли устранить источники трения, которых и без того достаточно во всем мире, и ликвидировать остроту, создавшуюся в отношениях между нашими странами»[1077]. На этот раз Уманский заявил, что он выслушал заявление Уэллеса с интересом. По его мнению, предпосылки для этого имеются. Во-первых, органы власти США не должны допускать дискриминацию прав и интересов СССР; во-вторых, необходимо учитывать, что СССР и США две великие политически и экономически независимые державы, и связи между ними должны строиться безотносительно от их отношений с третьими странами[1078]. Вместе с тем Уманский негативно оценил позицию Уэллеса по Прибалтике[1079] и некоторым другим вопросам, высказанную им в заявлении 24 июля. В итоге обе стороны согласились приступить на следующей неделе к работе по устранению «взаимных претензий». При этом Уэллес поддержал идею о том, что отношения между двумя странами не должны зависеть от связей каждой из них с третьими державами[1080].

Через четыре дня Москва отреагировала на заявление С. Уэллеса. Молотов оценил ответы Уманского, как правильные. По мнению советского наркома, Уэллес преуменьшил борьбу США и Японии за господство на Тихом океане. Молотов согласился с идеей представить меморандум обо всех претензиях к американцам, включая и те, которые предъявлял Лозовский 27 марта, советскую ноту от 12 июня, устные представления Халлу и другие факты дискриминации. Он ориентировал Уманского на возможные американские претензии (в том числе и в связи с национализацией американского имущества на территории Западной Украины и Западной Белоруссии), но дал указание заявить, что американские претензии не могут идти ни в какое сравнение с недружелюбной политикой США в отношении СССР[1081].

На следующий день состоялась вторая встреча Уманского с Уэллесом с участием представителей Госдепартамента. По отчету Уманского Уэллес, явно имеющий директиву Рузвельта «проявлять уступчивость и нащупать компромиссы по накопившимся вопросам, демонстрировал совершенно необычную для него дружественность. Создается впечатление, что правительство США, убедившись, что экономическими репрессиями оно не добьется изменения ориентации нашей внешней политики, сейчас прощупывает возможности достигнуть той же цели путем некоторого упорядочения советско-американских отношений»[1082].

Как результат готовности обеих сторон осуществить хоть какое-нибудь продвижение 5 августа состоялся обмен нотами между Наркоматом внешней торговли СССР и посольством США в СССР, в которых Микоян уведомил американскую сторону о том, что в течение предстоящих 12 месяцев хозяйственные организации СССР намерены закупить в США товаров на сумму в 40 млн долл. При этом условием было выдвинуто устранение ограничений, установленных правительством США[1083].

В той напряженной обстановке это был хотя и небольшой, но примечательный знак. Взаимные претензии и обмен обвинениями явно переходили через край, и, видимо, обе стороны решили как-то смягчить обстановку.

Комментируя состоявшийся обмен нотами, Молотов в телеграмме Уманскому поддержал продолжение переговоров с Уэллесом, но в то же время указал на необходимость предъявления американцам перечня советских претензий, включая упоминание обо всех враждебных выступлениях в отношении СССР со стороны американских должностных лиц[1084]. Из телеграммы следовало, что Москва была готова продолжать переговоры, в том числе и по спорным проблемам.

Реализуя указания Москвы, на следующей встрече с Уэллесом 8 августа Уманский изложил перечень советских претензий (вопрос о лицензиях, о прибалтийском золоте, об отмене «морального эмбарго», о враждебных антисоветских выступлениях американских деятелей и т. п.). И хотя в итоге собеседники согласились, что в отношениях между двумя странами нет таких противоречий, которые могли бы помешать нормализации отношений, сам длинный перечень взаимных претензий не настраивал на оптимистический лад[1085].

На очередной встрече Уэллеса и Уманского 16 августа продолжилось обсуждение различных вопросов, причем Уэллес передал советскому послу списки товаров, разрешенных к лицензированию (их число составило, по данным Уманского, «лишь 65 % от общего числа запрашиваемого оборудования»). Уэллес подчеркивал добрую волю американских властей, а Уманский акцентировал внимание на отрицательных сторонах проблемы и снова писал в Москву об «ухищрениях Уэллеса» и т. п.[1086]

Через четыре дня Молотов в телеграмме Уманскому подвел некоторые итоги состоявшихся пяти встреч с Уэллесом: «Можно считать установленным, что американское правительство отказывается признать нашу принципиальную позицию о нераспространении декрета от 2 июля на оборудование, закупленное нами до 2 июля, а в отношении политических вопросов (прибалты, «моральное эмбарго» и др.) занимает враждебную Советскому Союзу позицию, прикрывая ее малозначительными оговорками. Сам факт длительных переговоров с Вами, видимо, нужен американскому правительству для использования в целях нажима на Японию». Молотов просил Уманского предложить Уэллесу сформулировать американские предложения[1087].

Помимо Уэллеса советский посол имел встречи и с министром финансов Моргентау, которого Уманский характеризовал более позитивно. И именно для Моргентау Молотов просил сообщить, что СССР согласен поставлять в США марганец, хром, асбест и платину[1088].

Некоторые вопросы советско-американских отношений были затронуты американским послом в Москве Штейнгартом в беседе с Молотовым 26 сентября. Посол США откровенно заявил, что после падения Франции произошли серьезные перемены во взглядах американского правительства, которое отрешилось от беспечности и приступило к интенсивной программе вооружений, поворот США «в сторону реализма» благоприятствует постановке вопроса об улучшении советско-американских отношений. Перечислив позитивные шаги правительства США (фрахт американских пароходов, продажа бензина, разрешение вывоза 70 % купленного оборудования и т. п.), Штейнгарт заявил: в США ожидают, что и советское правительство сделает что-либо для дальнейшего улучшения отношений[1089].

На встречах Уманского с Моргентау 17 октября и с Уэллесом 24 октября продолжалось обсуждение вопросов о лицензировании, станках и пр.[1090] Американская сторона подняла вопрос об открытии американского консульства во Владивостоке, о трудностях с передвижением американских граждан по территории СССР и т. д.

29 октября Штейнгарт имел беседу с Вышинским, в которой снова говорилось об улучшении отношений. Очевидно, в преддверии визита Молотова в Берлин американский посол особо обращал внимание на опасность тройственного союза: «Любое соглашение одной из великих свободных держав с Германией, Италией или Японией ограничит свободу действий этой державы в будущем. Любое соглашение, заключенное с одной из стран — участниц тройственного союза, приведет к изоляции этой страны от других великих держав и поставит ее в зависимость от стран «оси»»[1091]. Правительство США явно предостерегало Москву от каких-либо новых соглашений с Германией или Японией. Вышинский в ответ повторил общие заявления о мирной политике СССР.

2 ноября Москва приняла решение о разрешении открытия американского консульства во Владивостоке, которое начало свою деятельность в январе 1941 г.[1092] Тогда же в Вашингтоне состоялась десятая встреча Уманского с Уэллесом, на которой он подвел некоторые итоги переговоров: по ряду вопросов уже достигнуто «полное согласие» (фрахт, золото, консульство во Владивостоке и т. д.). По мнению американцев, можно было бы уже перейти к подготовке текстов обмена нотами по ряду вопросов[1093].

Любопытная и важная беседа состоялась на встрече Штейнгарта с Лозовским 21 ноября. Впервые в столь откровенной форме американский посол заявил: независимо от того, кто победит в этой войне — Англия или Германия — США будут в выигрыше; у СССР после войны останется немного друзей, учитывая, что Англия, Франция, Япония, Швеция, Финляндия и пр. не очень благожелательны к СССР, и лишь США относятся дружески к Советскому Союзу. США помогают Англии, СССР помогает Германии, но США и СССР являются нейтральными державами, между ними нет никаких противоречий, которые толкали бы их к конфликту; наоборот, имеются все данные для дружественных отношений[1094]. Штейнгарт поставил ряд мелких вопросов, касающихся выезда американских граждан из западных областей Украины и Белоруссии, предоставления квартир сотрудникам посольства и т. д. Уманский привел факты о том, что претензии советской стороны не идут ни в какое сравнение с «мелкими» претензиями американцев, и опять говорил о золоте, о «моральном эмбарго» и т. д.