Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 104)
Любопытно, что по вопросам всего периода 1940–1941 гг. и в том числе предвоенных месяцев за прошедшие 10 лет в научный оборот было введено явно незначительное число новых документов, которые могли бы внести что-либо принципиально иное в оценку общих и конкретных событий рассматриваемого периода. Может быть два объяснения этому факту: или основные документы уже стали достоянием исследователей, или находящиеся в архивах важные документы еще остаются недоступными.
В этих условиях внимание авторов работ, опубликованных за последние 10 лет, сосредоточено на интерпретации и оценках известных фактов и поиске дополнительных фактов и аргументов для подтверждения тех или иных концепций и точек зрения. Анализируя заключительный период 1939–1941 гг., мы также имеем в виду затронуть ряд проблем, в том числе касающихся так называемой превентивной войны.
При освещении событий конца 1940 — первой половины 1941 г. возникает необходимость ответить на ряд ключевых вопросов. Среди них — степень подготовленности Советского Союза к большой войне и что делалось в этом направлении; оценка в Кремле общего состояния международных отношений и конкретные задачи советской внешней политики; какова была общеполитическая стратегия у Сталина и его окружения после осени 1940 г. и как она реализовалась на практике; состояние советско-германских отношений, знали ли в Кремле о планах и намерениях Гитлера, в том числе касающихся СССР, на ближайшую перспективу; соотношение идеологии и реальной политики в действиях советского руководства и особенности процесса принятия им решений, включая роль различных «групп давления» (военные, идеологический аппарат, партийные и советские верхи и т. д.); наконец, реальные настроения широких слоев населения, степень их доверия к руководству страны и понимание обстановки и готовности к войне.
Ответы на эти и другие вопросы, относящиеся к событиям предвоенных месяцев, невозможны без учета базовых целей СССР, сформировавшихся в результате подписания советско-германских договоров в августе — сентябре 1939 г. и событий 1939–1940 гг. Хронологически заключительный этап предвоенного периода может рассматриваться, по нашему мнению, после визита Молотова в Берлин и принятия «плана Барбаросса» (нападения на Советский Союз).
25 ноября 1940 г. Сталин сказал Димитрову: «Наши отношения с Германией внешне вполне вежливые, но между ними существуют серьезные разногласия»[1104].
Итак, как же можно оценить состояние международных дел с точки зрения советских лидеров в конце 1940 г. Мы уже неоднократно отмечали, что, подписывая договоры с Германией и совершая столь крутой поворот в своей внешней политике, они прежде всего надеялись на военное столкновение двух воюющих империалистических группировок, при котором советская страна останется вне войны, наблюдая, по словам Сталина, как обе враждующие силы будут ослаблять друг друга. В этом, по их мнению, были определенные гарантии безопасности Советского Союза и заинтересованность обоих воюющих блоков хотя бы в его нейтральном статусе. Именно так некоторые современные историки расценивают главную выгоду пакта Молотова — Риббентропа для СССР.
Но данное весьма реальное направление возможной стратегии было вскоре изменено Сталиным. Советские лидеры буквально через месяц дополнили пакт Договором о дружбе и сотрудничестве с Гитлером, ввели в действие целую систему взаимодействия между двумя странами (в экономической, политический и идеологической областях).
«Эйфория» в Москве приняла столь широкий характер, что сопровождалась полным прекращением критики фашизма и даже поражавшими многих положительными словами о гитлеризме как идеологии.
По линии Коминтерна Сталин, мало считаясь с мнением и положением компартий в странах западной Европы, заставил их (вместе с Г. Димитровым) также отказаться от критики фашизма, что привело к ослаблению и дискредитации компартий.
Одновременно вопреки решению оставаться в стороне от воюющих стран московские лидеры свели до минимума свои контакты с Англией и Францией, отказываясь от более активных связей с Англией (даже от заключения торгового соглашения), опасаясь раздражать Гитлера или вызвать в Берлине хоть какое-либо неудовольствие. И все это, видимо, по мнению Сталина, компенсировалось тем, что с согласия Гитлера Москва смогла реализовать свои давнишние стремления. Примерно в течение года после подписания договора Советский Союз вернул себе часть Польши, населенную украинцами и белорусами, добился включения в свой состав Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины и присоединения после тяжелой войны части территории Финляндии.
Эти приобретения рассматривались прежде всего как «возвращение старых российских территорий, расширение зоны социализма», что должно было усилить военную мощь и геополитические позиции СССР, повысить уровень его безопасности. Не говоря об этом публично, советское руководство через своих дипломатов уверяло руководителей Англии и Франции, что все эти меры должны помешать продвижению Германии на Восток. Западные деятели, в целом умеренно реагировавшие на советские действия по присоединению новых территорий, считали, что они в дальнейшем смогут обострить советско-германские отношения к выгоде для Англии, США и их союзников.
Остается неясным ответ на главный вопрос — считал ли действительно Сталин, что, подписав договоры и взяв линию на сближение с Германией, он избегает будущей войны с ней, что сотрудничеству с Германией суждены многие годы и что с германской стороны эти договоры являются лишь поводом избежать войны на два фронта и не снимают одну из главных целей нацистской Германии — сокрушение Советского Союза. Ответ на этот вопрос чрезвычайно важен, ибо он помогает оценить обоснованность тех или иных мероприятий Кремля и причины игнорирования им некоторых явно недружественных шагов Германии уже к лету 1940 г.
Первым отрезвляющим шоком для СССР стал молниеносный разгром Франции. В мемуарах Н. С. Хрущева описаны настроения паники и замешательства в Кремле после известия об этом: «Сталин сыпал отборными русскими ругательствами и сказал, что теперь Гитлер непременно даст нам по мозгам»[1105]. Британский историк Дж. Робертс в связи с этим событием так озаглавил соответствующий раздел своей книги — «Разгром Франции и конец «антисоветского пакта»»[1106]. Над Англией нависла смертельная опасность, и сталинская идея длительной и, может быть, перманентной войны Германии на Западном фронте подверглась серьезной модификации.
Непосредственно в советско-германских отношениях летом и осенью 1940 г. наметился определенный застой, явно сократились дружественные жесты и появилась поначалу незначительная, но очевидная напряженность в отношениях двух стран по ряду проблем.
Летом и осенью 1940 г. перед советским руководством встал вопрос, что делать дальше. И здесь обнаружилось, что у Сталина фактически не было активного плана действий. Могут возразить, что и пассивная, выжидательная позиция — тоже своего рода решение. Но в любом случае она или служит подготовкой для принятия конкретных шагов, или так и останется проявлением именно отсутствия дальнейшей программы, нежеланием или боязнью по-новому оценить ситуацию и что-либо изменить в соответствии с иной обстановкой.
В этой связи для понимания реальных целей обеих сторон может служить визит Молотова в Германию в ноябре 1940 г. Содержание бесед главы советского правительства с Гитлером и Риббентропом показало, что сотрудничество между двумя странами, начатое год с лишним назад, выдыхается. Как выяснится позднее из опубликованных документов, Гитлер уже принял принципиальное решение о начале войны с СССР, и поэтому его разговоры с Молотовым имели характер отвлекающего маневра. Верные своим методам, нацистские лидеры не хотели раскрывать карт и делали это вплоть до 22 июня 1941 г. В то же время они предложили Молотову совершенно нереальный и эфемерный «евразийский план», по которому интересы России направлялись в район Среднего Востока, поближе к Афганистану, Ирану и Индии, чтобы обострить советско-британские отношения. Одновременно германские лидеры жестко отклонили советские намерения на Балканах.
Больший интерес и много вопросов вызывают планы Советского Союза. И из директив делегации и из хода переговоров видно, что Москва, вероятно, хотела прозондировать намерения Гитлера. В позитивном плане Сталин и Молотов не могли выдвинуть что-то новое, кроме предложения с помощью Германии завершить дело с Финляндией и получить военную базу в Болгарии.
Идея о присоединении Москвы к тройственному пакту носила столь абстрактный характер, что вряд ли могла заинтересовать Москву. Гитлер представил ее в таком «глобальном» и эфемерном плане раздела мира на сферы влияния, что сразу же возникали сомнения в реальности и искренности германских намерений. Молотов фактически вернулся из Берлина ни с чем.
Сегодня мы можем заключить, что время, прошедшее после подписания договора с Германией, показало, что