Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 101)

Если обратиться к тематике советско-американских контактов, то можно прийти к выводу, что набор тем был довольно однообразным. Фактически за весь период 1940 — начала 1941 г. они касались торговли и взаимных поставок, обоюдных обвинений в дискриминационных мерах и более общих вопросов.

Из бесед Уманского в Вашингтоне видно, что по всем вопросам он занимал жесткую позицию. В донесениях в Москву о той или иной встрече он всячески подчеркивал свою «твердую линию», его тон был постоянно обвинительный, а свои отчеты он сопровождал резкими комментариями по отношению к своим собеседникам. Было очевидно, что этот дипломат мало что мог сделать хотя бы для некоторого смягчения жесткой линии обеих сторон. Кроме того, как свидетельствуют источники, Уманский занимал довольно изолированное положение в Вашингтоне, избегая широких контактов с представителями американских элит. Наряду с довольно недружественной позицией правящих кругов Вашингтона такая линия поведения не способствовала каким-либо позитивным сдвигам в двусторонних отношениях.

Между тем Москва явно могла бы смягчить тон в отношениях с США, не опасаясь реакции Берлина, как это было в отношениях Советского Союза с Великобританией. Соединенные Штаты не участвовали в войне, и, как известно, Гитлер сам лично и его министры принимали высоких представителей США и в 1940 и в начале 1941 г.

Обратимся к некоторым вопросам советско-американских отношений в 1940 — начале 1941 г.[1063]

Уже 21 января 1940 г. американский посол Л. Штейнгарт в беседе с В. П. Потемкиным сетовал на неудовлетворительные условия жизни и труда американских инженеров, работающих в Советском Союзе по контракту.

В ответ заместитель наркома выразил неудовольствие публичным выступлением американского военного министра Джонсона, в котором последний в весьма критическом духе оценил действия советских войск в Финляндии[1064]. Штейнгарт затронул неурегулированный вопрос с личным имуществом бывшего американского посла в Польше Биддла, захваченным советскими войсками при занятии Львова[1065].

Мы коснулись содержания бесед по упомянутым небольшим вопросам, чтобы подчеркнуть «атмосферу» советско-американского диалога. Обе стороны и в дальнейшем возвращались к этим вопросам. Как и в отношениях с рядом других стран, обе стороны постоянно фиксировали внимание на мелких вопросах, избегая каких-либо других тем, по которым можно было бы завязать конструктивный диалог.

1 февраля Штейнгарта принимал Молотов. Беседа была посвящена финской проблеме, и США хотели сыграть роль посредника в возможных мирных переговорах. На этой встрече Штейнгарт поставил более общие вопросы. Он заявил: «Трения, наблюдавшиеся в последнее время между СССР и США, являются плодом недоразумения», так как Рузвельт является другом Советского Союза. Молотов обвинил США в существующих трениях, перечислив весь тот набор, который и в дальнейшем постоянно использовался советскими представителями (враждебная кампания прессы, отказ принять советских специалистов на американские заводы, задержка заказов и поставок и т. д.). По словам Молотова, советская сторона не сделала ни одного шага, направленного против США[1066].

К. Уманский писал в Москву о враждебном отношении США к СССР. Конечно, в первые месяцы 1940 г. на это влияла зимняя война. На нее американское правительство реагировало очень болезненно. Но ситуация осложнялась и другими обстоятельствами. В пространном письме в Москву 17 февраля Уманский сообщал об «антисоветских выпадах» Рузвельта, об ущемлении СССР по линии «наших экономических интересов», вытекавших из так называемого морального эмбарго, о трудностях в работе Амторга и т. п.[1067]

Обмен взаимными претензиями не прекратился и после окончания советско-финской войны. 27 марта заместитель наркоминдела А. Лозовский вызвал американского посла и в резкой форме изложил ему претензии советского правительства. Снова фигурировало «моральное эмбарго», упоминались антисоветские выступления ряда политических деятелей США, говорилось об отзыве американских специалистов. Штейнгарт пытался возражать, заявляя, что именно Рузвельт отверг предложение о разрыве дипломатических отношений с СССР и т. п.

По итогам беседы Лозовский направил информацию Уманскому, в которой просил придерживаться такой же линии в беседах с госсекретарем К. Халлом. Особое внимание он обратил на то, что США снабжают Англию и Францию вооружением, но по отношению к нейтральному СССР создают препятствия даже при реализации старых заказов и необходимых для СССР машин и сырья[1068].

Через несколько дней Уманский имел длительную беседу с Халлом. По словам советского посла, Халл стремился смягчить «грубую просоюзническую» линию Рузвельта и вел беседу в примирительном духе. Характеризуя советский нейтралитет, он назвал его «благожелательным по отношению к одной из воюющих стран». Касаясь вопросов торговли, Уманский выдвинул условием развития отношений отмену со стороны США «морального эмбарго»[1069].

На короткой встрече с Молотовым 28 апреля Штейнгарт заверил его, что часть вопросов, поднятых в меморандуме Лозовского, вызвана недоразумением и что он надеется уладить все эти вопросы[1070].

4 мая Уманский направил в НКИД записку, в которой попытался дать обзор состояния советско-американских отношений. Назвав линию Рузвельта недружелюбной, а позицию Халла более сдержанной, Уманский снова перечислил все претензии к США. В то же время он отметил некоторые позитивные моменты в действиях Министерства торговли[1071].

13 мая Уманский в беседе с министром земледелия США Г. Уоллесом снова упоминал о дискриминационных шагах американских властей. Уоллес обратил внимание посла на германскую политику на Балканах. Уманский, подобно Майскому и Молотову, оправдывал ее, отрицая намерение Германии внедриться в этот регион[1072].

Многие американские представители не скрывали, что США являются скорее невоюющей страной, чем нейтральной, явно отдавали предпочтение союзу с Англией и Францией и осуждали политику Германии. Начиная с июня после разгрома Франции они и в Вашингтоне и в Москве все больше обращали внимание на «неизбежность движения Германии на Восток против СССР». И именно с этого времени значительно возросла их заинтересованность в европейских и мировых делах. Эта тенденция проявилась и в ходе длительной беседы Халла с Уманским 12 июня 1940 г. в Госдепартаменте США. Халл заявил, что все попытки США удержать Германию, Италию и Японию от агрессии (в том числе и предполагаемое им экономическое сотрудничество) ни к чему не привели, и США приступают к форсированию вооружений. Он откровенно говорил о «громадных» советских поставках немцам. Именно данное обстоятельство, подчеркнул госсекретарь, создает трудности в советско-американских отношениях. В этих условиях претензии СССР в связи с реквизицией «каких-то немногих машин и станков» — это мелочь. Другие страны — торговые партнеры США — признают в отличие от СССР возросшие потребности национальной обороны США. Халл проводил мысль о том, что «изменение политики СССР перед лицом грозящих всему миру опасностей» сразу облегчило бы позицию американского правительства, и в торговых и иных отношениях обеих стран произошли бы «за одну ночь» неузнаваемые перемены[1073].

Таким образом, в условиях, возникших в результате стремительного и неожидаемого разгрома Франции, руководство США, во-первых, явно склонялось к противодействию Германии в Европе и Японии — на Дальнем Востоке и, во-вторых, подключилось к попыткам изменить внешнеполитическую линию Москвы. В этом оно действовало в одном русле с британским руководством.

Мы уже отмечали безуспешность английских маневров в связи с нежеланием Кремля разорвать союз и сотрудничество с Германией. К тому же было видно, что британские лидеры не отказались ни от антисоветских действий, ни от антисоветской риторики.

Нечто подобное происходило и в советско-американских отношениях. Ни Халл, ни Рузвельт не захотели сделать какие-либо существенные благоприятные жесты, чтобы снять те негативные наслоения, о которых Халл говорил Уманскому. И если США призывали Москву не концентрироваться на мелочах и не придавать им слишком большого значения, то это в такой же степени относилось и к американскому правительству.

Объективно Москва могла улучшить отношения с США. Если налаживание советско-английских связей, по мнению Кремля, было чревато неодобрением Берлина, то в отношениях с Вашингтоном Москва имела более «свободные руки». Формальный нейтралитет США снимал для Сталина опасность недовольства в Берлине.

Конечно, ситуация была сложной и неоднозначной. На упомянутой беседе с Халлом Уманский повторял уже известные обвинения в адрес США. Он пространно говорил о дискриминационных мерах в торговле, о недружественных заявлениях американских политиков, включая речь Рузвельта на съезде молодежи. Уманский посчитал заслугой советского правительства, что оно оставило без внимания речь президента[1074].

Сообщая об этой беседе и об относительно спокойном тоне американской печати, Уманский просил указаний из Москвы. Действительно, как полагали многие наблюдатели, в этот период в США было весьма распространено мнение, что США и Россия в одинаковой мере подвергаются угрозе со стороны Германии и могут вследствие этого стать союзниками. В то же время отмечались и колебания администрации Рузвельта в отношении Москвы.