Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 81)

Практически с конца декабря 1940 г. и вплоть до июня 1941 г. отношения между СССР и Германией концентрировались вокруг нескольких проблем. Прежде всего обе стороны решили несколько снизить напряженность подписанием ряда соглашений по экономическим и торговым вопросам, что в большей степени отвечало интересам Германии. На компромиссной основе был согласован вопрос об участке советско-германской границы на бывшей территории Литвы.

Представители СССР и Германии подписали несколько соглашений — «хозяйственное», «о переселении и компенсации по прибалтам», о советско-германской границе и пограничноправовых отношениях.

После довольно долгих препирательств 10 января 1941 г. Микоян и Шнурре все же подписали соглашение о взаимных товарных поставках на второй договорный период[856]. Советские поставки включали зерно (прежде всего пшеницу) и нефтепродукты, германские — станки, оборудование, уголь, трубы, алюминий, электрооборудование и пр.[857] В тот же день были подписаны договор о советско-германской границе от р. Игарки до Балтийского моря[858], соглашение об урегулировании взаимных имущественных претензий, касающихся Литвы, Латвии и Эстонии[859].

11 января по традиции было опубликовано сообщение ТАСС, извещавшее об этих соглашениях, где были повторены дежурные слова о взаимном понимании и доверии, о дружественных отношениях между СССР и Германией[860]. Германский МИД в циркулярном письме также рекомендовал своим загранпредставителям подчеркивать «важное значение заключенных в Москве германо-советских соглашений». Потом был прощальный визит Шнурре к Молотову, где советский нарком передал привет Риббентропу[861].

В течение января — июня 1941 г. поставки с обеих сторон продолжались. При этом периодически снова выдвигались взаимные претензии по поводу сроков их исполнения. Германское руководство, приняв решение о подготовке вторжения в Советский Союз, хотело получить как можно больше советских товаров, предпочитая оставлять в тайне свои приготовления к войне на Восточном фронте.

Впоследствии, уже после начала войны английский посол в Москве Ст. Криппс назвал советскую политику в 1940–1941 гг. «экономическим умиротворением» Германии.

Почти в день подписания серии соглашений в Москве[862] Гитлер, выступая на совещании военных руководителей, заявил: «Ныне Россия должна быть разбита… Лучше сделать это сегодня, когда русская армия лишена командиров и слабо вооружена и когда русские с большими трудностями и с иностранной помощью расширяют промышленность вооружений… Цель операции — разгром русской сухопутной армии, занятие основных индустриальных районов и разрушение остальных, прежде всего в районе Екатеринбурга, кроме того, должен быть занят район Баку»[863].

СССР в отношениях с Германией уже ничего не осталось, кроме экономических договоренностей, которые значили не слишком много для его экономики и программы перевооружений.

Обе стороны старались не опоздать. Германия рассчитывала начать нападение на СССР до реальных сдвигов в оснащении советской армии, а Москва, понимая, что война приближалась, хотела выиграть время и осуществить эту цель.

Оставался вопрос, который еще не был снят с повестки дня советско-германских отношений. На встрече с Шуленбургом 17 января 1941 г. советский нарком напомнил, что прошло уже почти два месяца с того момента, как из Москвы были посланы в Берлин предложения советского правительства, содержащие ответ на вопросы, поднятые Риббентропом во время его встречи с Молотовым в бомбоубежище в Берлине. Но никакой реакции не последовало. Шуленбург сказал, что его не особенно удивляет это обстоятельство, поскольку прежде Германии необходимо переговорить с Японией и Италией.

Молотов выразил свое удивление избранной германской стороной манере поведения. После этого довольно быстро, 23 января, Шуленбург передал Молотову ответ германского правительства. Он был весьма кратким. В нем подтверждалось содержание тех предложений, которые были сделаны Молотову в Берлине, но указывалось, что после получения советских контрпредложений в конце ноября германское правительство обсуждает их с правительствами Италии и Японии и надеется в ближайшем будущем возобновить переговоры с Советским Союзом[864].

Однако вплоть до июня 1941 ни германское, ни советское правительства к этому вопросу больше не возвращались. Тем самым была подведена последняя черта под визитом Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. Гитлера больше не интересовало дальнейшее политическое сотрудничество с СССР. Его глобальные предложения о новом разделе сфер влияния были в большой мере навеяны идеями главного сторонника сближения с СССР — Риббентропа, которому принадлежала инициатива с выдвижением восточноазиатского проекта.

Судя по некоторым изданным биографиям германского министра, в течение марта — мая 1941 г. он несколько раз пытался склонить Гитлера к идее политических компромиссов с СССР, но фюрер и близкое к нему окружение уже сделало свой выбор. Подготовка плана «Барбаросса» шла полным ходом.

Более сложным остается вопрос, насколько все это понимали советские лидеры. На переговорах в Берлине Молотов имел директиву ничего не подписывать и ни на что не давать ясного и окончательного ответа. Уже менее чем через две недели Москва выразила согласие принять в основном проект пакта четырех о политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи. Но как и на переговорах в Берлине, так и в советских предложениях от 25 ноября было выдвинуто условие: окончательное решение финской проблемы, вывод немецких войск из Финляндии, заключение пакта о взаимопомощи между СССР и Болгарией, получение советской военной базы в Проливах и т. д. Не исключено, что сознавая опасность и бесперспективность присоединения к тройственному пакту, советские лидеры посчитали, что, может быть, Германия, еще заинтересованная в сотрудничестве с Москвой, согласится на эти незначительные для нее уступки.

Но скорее всего в Москве не была ясна перспектива сотрудничества с Германией. Никто не решился бы сказать в Кремле, что ставка на союз с Гитлером в конечном итоге не оправдалась и к осени 1940 г. исчерпала себя. Включив в состав СССР страны Прибалтики, восточную часть Польши и Бессарабию, советское руководство реализовало свои цели, но одновременно лишило себе маневра. После разгрома Франции и перемен в настроении Берлина у Сталина уже не было никакого выбора. Ему оставалось только ждать и пытаться выиграть максимум времени, чтобы реализовать программу перевооружения, получить от Германии согласие на такие уступки, как возвращение к идее включения Финляндии в сферу советских интересов, а также признание их в Болгарии и в Проливах.

Но Германия уже не хотела ничего уступать. Поэтому в первой половине 1941 г. Москва пыталась что-то противопоставить германскому проникновению на Балканы[865].

Попытка советского руководства заключить договор о взаимной помощи с Болгарией потерпела неудачу. В начале января 1940 г. оно получило информацию о переброске части немецких войск в Болгарию, которая якобы осуществляется с ведома и согласия СССР. 13 января ТАСС в специальном заявлении отметил, что ни германская, ни болгарская сторона никогда не ставили об этом вопрос и, следовательно не получали согласия СССР[866].

Через несколько дней Молотов в беседе с Шуленбургом сделал официальное заявление, в котором говорилось: по всем данным, германские войска в большом количестве сосредоточились в Румынии и готовятся вступить в Болгарию, Турцию и в район Проливов. Советское правительство в этой связи предупредило, что «появление каких-либо иностранных вооруженных сил на территории Болгарии и обоих Проливов оно будет считать нарушением безопасности СССР». В ответ Шуленбург даже не стал оспаривать эту информацию, сказав, что Германия делает это на случай возможного нападения Англии[867].

Во время упомянутой ранее встречи с Шуленбургом 23 января Молотов вернулся к вопросу о вводе германских войск в Болгарию. По словам Шуленбурга германские войска вступят в Болгарию в том случае, если Англия предпримет дальнейшие шаги[868].

Так продолжалось до начала марта. 1 марта Шуленбург официально уведомил Молотова, что Германия, получив известие о намерении англичан высадиться в Греции, решило ввести свои войска в Болгарию. Молотов реагировал очень нервно и постоянно повторял, что Болгария находится в сфере интересов СССР и поэтому Москва не может нейтрально воспринять это сообщение.

Информируя Берлин об этой встрече с Молотовым, Шуленбург писал, что в Москве ничего не хотят менять в своей позиции и продолжают считать Болгарию зоной интересов Советского Союза[869]. Через два дня он направил в Берлин уже более пространный политический отчет о болгарских делах и о своих впечатлениях о беседе с Молотовым, снова указывал на полное расхождение советско-германских позиций. Судя по отчету, она проходила в крайне напряженной и нервозной обстановке, доводы Молотова не принимались в расчет, а Москва поняла, что ничего уже не может сделать для противодействия Германии[870].

4 марта уже МИД Болгарии специально уведомил СССР, что болгарское правительство дало согласие на ввод немецких войск. В ответ СССР официально заявил, что не считает это решение правильным, поскольку акция Германии ведет к расширению войны и втягиванию в нее Болгарии. Советский Союз предупреждал, что не сможет оказать какую-либо поддержку Болгарии в ее нынешней политике[871].