Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 80)

23 ноября посол Англии в Швейцарии коротко сообщил в Лондон, что, по сведениям из Германии, результаты переговоров с Молотовым «можно считать нулевыми»[836]. Наконец, 25 ноября государственный секретарь военного британского кабинета сделал для членов кабинета заключение: на переговорах Гитлера и Молотова в Берлине «мало что достигнуто»[837].

Таким образом, и в Лондоне и в других столицах были убеждены, что визит не принес результатов, и теперь оставалось только гадать, как это скажется на советско-германских отношениях и на ситуации в Европе и в мире в целом.

Хотя в циркуляре статс-секретаря Вейцзекера от 15 ноября говорилось об успехах переговоров в Берлине[838], на самом деле Германия явно готовилась к нападению на СССР. 18 ноября Гитлер выступил на расширенном совещании офицеров германской армии с резкой антисоветской речью[839], а спустя месяц — 18 декабря он подписал известную директиву № 21 (план «Барбаросса»), в которой было сказано: «Вооруженные силы Германии должны готовиться сокрушить советскую Россию в кампании, известной как операция «Барбаросса», еще до окончания войны против Англии. Подготовка должна быть завершена к 15 мая 1941 г.»[840].

9 января 1941 г. Гитлер произносит свою известную речь, заявляя: «Существует перспектива русского вмешательства, которая принадлежит британцам… Вот почему Россия должна быть теперь сокрушена. Или англичане уступят, или Германия будет вести войну против Англии в условиях более благоприятных. Разоружение России даст Германии огромные преимущества. Гигантские территории России содержат огромные богатства. Таким образом, Германия получит в свое распоряжение все возможные средства для ведения войны, даже на разных континентах, если эта операция будет вестись успешно[841].

19 ноября советское посольство в Германии направило письмо с полным отчетом о визите Молотова, о его предпосылках, об откликах немецкой прессы и т. п. В письме повторяются высокие оценки немецкой печатью итогов визита и для Германии, и для СССР [842]. Весь тон письма и его направленность показывают, что или в посольстве действительно не понимали, что происходит в советско-германских отношениях, или сознательно дезинформировали Москву.

История с подготовкой плана «Барбаросса» получила подробное освещение в мировой историографии. Существуют различные сведения о принятии Гитлером решения начать подготовку к войне против Советского Союза[843]. Как следует из дневника Гальдера, он дал указание «начать оперативную разработку» этой войны сразу же после капитуляции Франции[844]. В течение лета — осени 1940 г. в германском генштабе имелись различные проекты войны на Востоке[845].

Интересно, что одна из первых директив по подготовке войны против СССР была подписана фюрером в день прибытия Молотова в Берлин. Известный немецкий историк Х. А. Якобсен, издатель дневника Гальдера, приводит любопытный комментарий разработчиков планов войны: «Невзирая на исход переговоров, все приготовления по Востоку, о которых уже даны устные распоряжения, должны продолжаться»[846]. Историк Г. Городецкий полагает, что перед визитом Молотова в Берлин Гитлер еще колебался по поводу нападения на СССР. В то же время некоторые историки считают, что план войны с СССР был важнейшим элементом общей гитлеровской доктрины.

Видимо, в широкой перспективе Гитлер после разгрома Франции явно брал курс на войну с СССР. И его колебания касались скорее сроков и, возможно, (во многом гипотетической) альтернативы «глобального» соглашения со Сталиным по сокрушению Англии и Британской империи, на что германский лидер мало надеялся и рассчитывал. Во всяком случае быстрое охлаждение интереса Гитлера к переговорам с Молотовым после первой же негативной реакции советского наркома на германские предложения показывало, что он был готов к такому повороту событий, продемонстрировав это в уже упомянутой речи 18 ноября, т. е. спустя несколько дней после отъезда Молотова из Берлина. На совещании в немецком генштабе 18 декабря 1940 г. Гитлер уже обсуждал планы нападения на Советский Союз.

Чрезвычайный интерес представляет вопрос о том, насколько в Москве были осведомлены о существовании подобных планов. Мы не располагаем сведениями, знал ли точно Сталин, что Гитлер начинает подготовку к нападению на СССР, и понимал ли он, что последует за отклонением германских предложений во время визита Молотова в Берлин.

Мы еще вернемся более подробно к этому вопросу при описании событий в марте — июне 1941 г. Сейчас же отметим, что разведывательная и политическая информация, доходившая до Кремля, была уже осенью 1940 г. довольно противоречивой и неполной. Ограниченные сведения о германских военных передвижениях в Польше сочетались с обширными донесениями советского посольства в Берлине и некоторыми разведданными о широких планах Гитлера по вовлечению СССР в борьбу против Англии. Все это создавало иллюзию в Москве, что можно продолжать неопределенную и выжидательную игру, сохраняя стратегический курс на сотрудничество с Германией, взятый в августе — сентябре 1939 г.

А тем временем в реальной жизни негативные для СССР тенденции нарастали. 20 ноября состоялся визит венгерского министра иностранных дел в Берлин и было объявлено о присоединении Венгрии к тройственному пакту. Причем одна из немецких газет писала, что это присоединение было достигнуто «при сотрудничестве и при полном одобрении советского правительства». В СССР отреагировали на это сообщением ТАСС, опровергающим подобную трактовку. Советник германского посольства в Москве Типпельскирх посетил Вышинского и выразил недовольство Берлина информацией ТАСС[847].

В те же дни усиленно распространялись слухи о предстоящем присоединении к пакту и Болгарии, что было недвусмысленным ответом Германии на предложение СССР о включении Болгарии в сферу своих интересов.

В Москве решили как бы подвести черту под берлинскими переговорами. 25 ноября Молотов встретился с Шуленбургом и Шнурре для обсуждения экономических вопросов. Беседа снова показала взаимные претензии сторон. Немецкие представители хотели увеличения советских поставок зерна. Они выражали также крайнее неудовольствие малой суммой компенсации за немецкую собственность в Прибалтике[848]. Остро встал вопрос и о поставках никелевой руды из Финляндии. Шнурре ссылался на соглашение по этому поводу между Германией и Финляндией. На это Молотов резко заявил, что советская сторона не может гарантировать те договоры, «которые она не видела и не знает»[849].

Затем Молотов остался с Шуленбургом и перешел к обсуждению вопросов, которые он вел с Риббентропом в Берлине. Молотов передал советские проекты соглашений. В отличие от того, что предлагалось немцами в Берлине, в Москве хотели иметь общий текст и пять секретных протоколов. СССР соглашался в основном принять проект пакта четырех об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи (из четырех пунктов в формулировке Риббентропа), но при следующих условиях:

— германские войска вообще выводятся из Финляндии, представляющую собой сферу влияния СССР;

— обеспечение безопасности СССР в Проливах путем заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, находящейся в сфере безопасности границ СССР в районе Босфора и Дарданелл;

— центром устремлений (аспирации) СССР будет признан район Сочи — Батум и Баку в направлении к Персидскому заливу;

— Япония отказывается от угольных и нефтяных концессий на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации.

В отношении Турции имелось в виду, что если она откажется присоединиться к пакту четырех, то Германия, Италия и СССР выработают и проведут необходимые военные и дипломатические меры[850].

Встреча показала, что, как и в заявлениях Молотова на беседах с Гитлером в Берлине, по-прежнему ключевыми были пункты о Финляндии и Болгарии.

Наряду с этими требованиями в Москве решили сделать уступки в экономических вопросах. 28 ноября Молотов сообщил о решении СССР удовлетворить просьбу Германии о поставках ей 2,5 млн т зерна, а также о согласии увеличить размеры компенсации за собственность в Прибалтике и т. п.[851]

6 декабря вновь назначенный советский посол в Германии В. Г. Деканозов пожаловался в Москву, что он уже девятый день в Берлине, но до сих пор не принят Риббентропом и не назначена дата вручения верительных грамот[852]. В тот же день Молотов опять имел встречу с Шуленбургом и Шнурре. В ходе беседы возник остро поставленный вопрос о разрешении транзита германских самолетов, а также ящиков с запасными частями и медикаментами для германского корабля (через Владивосток). Этот, казалось бы рутинный вопрос вызвал сильное раздражение Молотова, который в итоге отказал немецкой просьбе. Он охарактеризовал задержку с вручением Деканозовым верительных грамот, как необычную и непонятную[853].

Тем временем болгарское правительство отрицательно ответило на предложения СССР о заключении пакта о взаимопомощи между двумя странами, чем облегчило Германии реализацию ее планов[854].

Очередная встреча Молотова с Шуленбургом 21 декабря показала, что обе стороны решили не обострять отношения по несущественным вопросам. Они согласовали четыре соглашения — по хозяйственным вопросам; об урегулировании взаимных претензий в отношении Прибалтики, о переселении и пограничных взаимоотношениях. Последнее касалось небольшой бывшей литовской территории, отошедшей в сентябре 1939 г. к Германии, которую теперь Москва хотела бы получить с выплатой Германии компенсации. Вопрос об этом Деканозов обсуждал у Риббентропа 22 декабря. Перед концом беседы Риббентроп неожиданно для посла спросил: «Продолжает ли советская сторона считать, что ей так нужен этот «кусочек» Литвы?», на что Деканозов ответил: «Да»[855].