Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 79)

Это был уже прямой выпад против СССР, так же как и слова фюрера, что Германия не будет ничего предпринимать в случае каких-либо действий Финляндии против России, но употребит свое влияние, если будет движение в противоположном направлении (т. е., видимо, действий России против Финляндии). Он также отверг утверждения о нахождении немецких войск в Финляндии, заявив, что войска лишь проходят в Киркенес (в Норвегии) через Финляндию, о чем Берлин информировал Москву. Гитлер напомнил и о военных сооружениях на Аландских островах, что также заботит Германию[820]. Одним словом, он дал понять, что в отношении Финляндии время для СССР уже ушло.

В связи с вопросом о разграничении интересов Молотов пытался апеллировать к случаю с Буковиной, когда, следуя просьбе Берлина, СССР отказался от прав на Южную Буковину. На это Гитлер сказал, что о Буковине вообще речь не шла в приложении к договору. А на слова Молотова, что именно благодаря СССР Германия смогла, перебросив войска на запад, одержать свои победы, Гитлер цинично заявил: Германия оборонялась от Франции и Англии, а СССР захватывал территории других государств[821].

Следующий вопрос, на котором также неоднократно настаивал Молотов, касался советских гарантий Болгарии и ввода туда советских войск[822]. И Гитлер, и Риббентроп с порога отвергли эту идею, заявив, что надо запросить мнение и Болгарии и Италии[823]. Когда же Молотов сослался на германские гарантии Румынии и ввод туда немецких войск, германские лидеры объяснили это тем, что их просила об этом Румыния, и необходимостью противодействия Англии, между тем как СССР никакой войны не ведет и поэтому цель его требования непонятна[824]. Вопрос о Проливах Молотов предлагал решать в двустороннем порядке — между СССР и Турцией, с чем германские руководители также не согласились[825].

В беседе Геринга с Молотовым затрагивались экономические вопросы, но и здесь не обошлось без взаимных упреков, хотя и делались общие дружелюбные заявления[826].

Молотов постоянно информировал Сталина о ходе переговоров и получал в целом одобрение своей линии поведения. В заключительной телеграмме Молотов резюмировал некоторые итоги. «Обе беседы (имеются в виду с Гитлером) не дали желаемых результатов». Риббентроп внес проект общего заявления и два проекта секретных протоколов — один о разграничении сфер интересов с акцентом на сферу СССР в направлении Индийского океана и другой о Проливах, причем предложил обсуждать оба проекта в дипломатическом порядке через послов. Тексты обоих проектов точно совпадали с приводимыми выше, подготовленными в германском посольстве в Москве. «Я сказал, — отметил Молотов, — что не возражаю против такого порядка обсуждения этих проектов. Тем самым Германия не ставила сейчас вопрос о приезде в Москву Риббентропа. Таковы основные итоги. Похвастаться нечем, но по крайней мере выяснил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться»[827].

Таким образом, можно констатировать, что обеим сторонам визит не принес практических результатов. Германия хотела еще какое-то время сотрудничать с Советским Союзом, используя его против Англии и направляя советские амбиции в «святая святых» Британской империи. Решать эту проблему Гитлер намеревался, подключив СССР к тройственному пакту. В качестве платы в Европе он рассчитывал удовлетворить советский интерес к изменению режима черноморских Проливов. Но Гитлер натолкнулся на явное нежелание СССР следовать предлагаемому курсу. Германия хотела продолжать экономическое сотрудничество, получая из СССР необходимые ей зерно, нефтепродукты и цветные металлы, затягивая поставки из Германии. Советское руководство, также желавшее продолжать сотрудничество с Берлином и рассчитывавшее получить за присоединение к тройственному пакту немецкое невмешательство в Финляндию, согласие Германии пустить СССР в Болгарию и признание в связи с этим советских интересов на Балканах, встретило жесткий отказ Гитлера.

Немецкие газеты после визита писали об «огромном успехе» для обеих сторон. Советская пресса в целом также отмечала «позитивные результаты поездки Молотова». 15 ноября в специальном циркуляре Вайцзекера сообщалось, что обмен мнениями проходил «в атмосфере взаимного доверия и привел к согласию обеих сторон по всем важным вопросам, интересующим Германию и Советский Союз». Опровергались все слухи о напряженности в германо-русских отношениях[828].

На самом деле итоги поездки Молотова были весьма тревожным сигналом для Москвы. После его визита стало ясно, что ничего реального СССР от сотрудничества с Германией уже не получит. А в условиях, когда в Москву поступало все больше информации о переброске немецких войск на Восток и о слухах о подготовке Германии к войне с СССР, у Сталина оставалась только одна цель и возможность — максимально отодвигать столкновение, ослаблять постоянное напряжение, усиливая темпы перевооружения Красной Армии. Одновременно в дипломатическом плане можно было бы попытаться (хотя и без больших шансов на успех) активизировать действия на Балканах, создавая преграду германскому проникновению. Согласно словам Я. Е. Чаадаева, управляющего делами Совнаркома, когда Молотов докладывал на Политбюро об итогах визита в Берлин, Сталин был убежден, что Гитлер нацелен на войну. Российский историк Г. А. Куманев, ссылаясь на записи Чаадаева, приводит слова Молотова, сказанные на этом заседании Политбюро: «Покидая фашистскую Германию, все мы, члены советской делегации, были убеждены: затеянная по инициативе фашистской стороны встреча являлась лишь показной демонстрацией. Главные события лежат впереди… Общей для всех членов делегации являлась также уверенность в том, что неизбежность агрессии Германии неимоверно возросла, причем в недалеком будущем. Соответствующие выводы должны сделать из этого и наши вооруженные силы». А Сталин, по словам Чаадаева, констатировал: «Теперь Гитлер поставил перед собой цель расправиться с Англией… Но это не главное для Гитлера, а главное — нападение на Советский Союз. Мы все время должны помнить об этом и усиленно готовиться для отражения фашистской агрессии»[829].

Что касается Германии, то, по сведениям из Берлина, Гитлер был настолько взбешен после первой встречи с Молотовым, что отказался присутствовать на вечернем приеме 12 ноября, даваемом Риббентропом в честь Молотова, и на ужине в советском посольстве вечером 13 ноября, ограничившись лишь заранее запланированным завтраком днем 13 ноября[830]. Риббентроп писал в своих мемуарах, что в конце ноября — начале декабря он еще пытался убедить Гитлера не отвергать идею союза с русскими и согласиться с некоторыми требованиями Сталина, но остановить его было уже невозможно[831].

В мире на визит Молотова прореагировали противоречиво и в основном тревожно. Свидетельства дипломатов в Балканских странах показывают их крайнюю озабоченность германской активностью. Здесь мало надеялись, что Москва или Лондон смогут что-либо противопоставить Берлину. Значительный интерес представляет, конечно, позиция официального Лондона. 10 ноября Ст. Криппс в телеграмме в Лондон назвал предстоящий визит Молотова сюрпризом[832]. В последующие дни члены британского кабинета пытались прояснить смысл визита, сопоставляя свои соображения с донесениями британских послов из Турции, Югославии и других стран. В анализе британских политиков все же преобладали домыслы и предположения, часто мало соответствующие реальному положению дел.

В наиболее развернутой форме соображения по поводу визита были изложены в пространной записке Ст. Криппса из Москвы 11 ноября, т. е. в самый канун визита. Прежде всего и Криппс и другие представители британского истеблишмента считали, что эту поездку можно расценить как германский успех. Криппс точно подметил советские намерения, назвав в своей телеграмме финский вопрос, сферы интересов на Балканах и проблему контроля над Проливами. Англичане мало верили в какие-то широкие новые соглашения в Берлине. Главную опасность они видели для Турции и в меньшей степени для Ирана[833]. В последующие дни вопрос о Турции и о необходимости усиления ее позиции и сопротивлении нажиму и со стороны Берлина и со стороны Москвы был едва ли не основным в комментариях британских руководящих кругов.

14 ноября британский МИД просил своих послов во многих странах узнать у советских дипломатов и из других источников какие-либо сведения о визите Молотова в Берлин и немедленно сообщить о них в Лондон и затем Криппсу в Москву. В одной из телеграмм, в частности от британского посла в Турции, высказывалось предположение, что Молотов хочет обсудить в Берлине те предложения, которые британское правительство делало Москве незадолго до этого[834]. Собственно для Англии в любом случае мало что могло измениться от переговоров в Берлине. Англия отражала германские воздушные атаки, позиция Советского Союза не претерпевала изменений, а Балканы все более попадали в зависимость от Германии, чему Англия вряд ли могла помешать.

После окончания визита в Англию начала поступать информация о том, что переговоры в Берлине дали мало результатов. 19 ноября британский посол в Югославии прямо писал по этому поводу: «мало что достигнуто». Ссылаясь на советские источники, посол назвал итоги переговоров «без сенсаций и крайне скудными»[835]. Посол считал, что теперь Германия сконцентрируется на положении Турции.