Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 73)
Но через несколько дней, видимо, в Москве после дополнительных обсуждений решили отказаться от столь жесткой линии в отношении Италии. Очевидно также, что на советское руководство повлиял неослабевающий нажим Риббентропа. В любом случае 3 июня Молотов передал в Берлин через Шкварцева о согласии Москвы обменяться послами с Римом[752].
Через 10 дней Молотов на встрече с прибывшим итальянским послом А. Россо заявил, что в СССР относят Италию, так же как Германию и СССР, к молодым странам, более приспособленным к новым условиям, чем такие государства, как Англия и Франция. По словам Молотова, «господство этих стран идет к концу, и в этой ситуации голоса Германии, Италии и Советского Союза будут более слышны, чем хотя бы год тому назад»[753].
Информируя Рим о последней встрече с Молотовым, Россо сообщал о своем «четком впечатлении», что Москва склонна активизировать свои отношения с Италией. 15 июня МИД Италии уведомил Россию, что Муссолини дал указание продвигаться вперед в развитии контактов с Советским Союзом[754].
Поворот в советской политике к нормализации отношений с Италией произошел в результате крупных поражений франко-английских войск и в связи с ситуацией на Балканах. В день ввода советских войск в Бессарабию Москва подтвердила пакт о ненападении между Италией и СССР 1933 г.[755] 10 июня Италия, разумеется, под давлением и по договоренности с Германией, объявила войну Великобритании и Франции.
В Москве в этих условиях уже не могли больше игнорировать Италию, ставшую прямым военным союзником Германии. Кроме того, балканские дела все в большей степени привлекали внимание европейских воюющих стран, и советское руководство, разумеется, не хотело конфронтации со страной, которая играла весьма существенную роль в этом регионе.
Как показатель стремления хоть как-то сбалансировать поступающие ежедневно сообщения о победах германских войск, в Москве именно в эти дни приняли нового французского посла и дали агреман на приезд известного британского деятеля Ст. Криппса, назначенного английским послом в Советском Союзе[756].
Согласие на нормализацию отношений с Италией входило в общий контекст тех дискуссий в советском руководстве, которые, видимо проходили в Москве в связи со стремительным разгромом Франции, а также поражением британских войск в Дюнкерке и их эвакуацией на острова.
Итак, к началу лета 1940 г. обстановка в Европе резко изменилась. Германия начала активные действия и в течение менее двух месяцев разгромила Францию, Бельгию, Голландию и оттеснила Англию на британские острова. Рушилась главная установка Сталина на длительное противостояние двух империалистических блоков. Конечно, Англия не была разбита и война продолжалась, но Германия, оккупировавшая значительную часть Европы, уже не должна была держать столько военных сил на западе.
В своих мемуарах Н. С. Хрущев вспоминал: Сталин «находился в таком состоянии, которое не вносило бодрости и уверенности в том, что наша армия достойно встретит врага. Он как-то опустил руки после разгрома Гитлером французских войск и оккупации Франции… Сталин видел надвигающуюся неумолимую лавину, от которой нельзя уйти, и уже была подорвана его вера в возможность справиться с этой лавиной. А лавиной этой была неотвратимая война с Германией». Сталин «стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом»[757].
Теперь (и это видно из множества немецких документов) перед Гитлером и его окружением стоял «вечный» вопрос — куда направить главный удар — против Великобритании или же повернуться против большевистской России. Вспомним в этой связи слова фюрера 23 ноября 1939 г.: «Пакты существуют столько времени, поскольку они служат нашим целям». Отметим, что Германия была еще сильно связана с СССР, она нуждалась в советской нефти, зерновых продуктах и в цветных металлах.
После поражения Франции Гитлер, прежде всего явно в пропагандистских целях, обратился к Великобритании с предложением о мире, но Черчилль, ставший британским премьером, ответил категорическим отказом. Для Англии подписание мира было равносильно признанию полного поражения, при котором Гитлер диктовал бы условия мира. Поэтому война с Великобританией должна была продолжаться, и Гитлер, приняв решение добиваться поражения Англии, продолжал сотрудничество с СССР, хотя и степень немецкой заинтересованности явно слабела, ее направления меняли приоритеты.
После июня в Берлине началось обсуждение дальнейшей стратегии, и теперь в качестве главных противников выступали Великобритания и США, причем в последнем случае, а также ввиду интереса к британским колониям ось противоборства распространялась и на Дальний Восток и южную Азию. Что касается Европы, то Германия явно усиливала внимание к Балканам, Средиземноморью и Юго-Восточной Европе.
В Москве не знали деталей дискуссий в немецком руководстве, но ощущали при постоянном общении с германскими официальными лицами изменившиеся акценты в немецких приоритетах.
Сталин и его окружение также стояли перед дилеммой определения дальнейших шагов. И здесь обнаружились просчеты советской стратегии 1939 г. Судя по всему, у советских лидеров не было ясных представлений о конечной цели.
Договариваясь с Германией и фактически сведя отношения с Англией и Францией к минимуму, Москва лишила себя возможности игры на противостоянии и балансировании. И как только Германия разгромила Францию, Советский Союз оказывался визави с Германией, искренность целей которой подвергалась все бóльшему сомнению. Постоянное взаимное раздражение, разногласия и стычки по экономическим вопросам усиливали беспокойство в Москве. Но у Сталина практически уже не было выбора. Германия настолько набрала силу, что для СССР был немыслим переход в англо-американский лагерь (к тому же при ослаблении Англии и угрозе немецкого вторжения на британские острова).
Видимо, в Москве (как это вытекало из последующих действий и из некоторых документов) приняли следующие решения.
1. Общая стратегическая линия оставалась неизменной: демонстрация сотрудничества с Германией, приветствие, по крайней мере на словах, ее побед на Западе и стремление смягчать или устранять источники разногласий, в том числе и особенно в экономической области.
В условиях быстрых и во многом неожиданных побед Германии в Западной Европе Москва оказывалась более заинтересованной в сохранении с ней сотрудничества, чем Берлин. Именно этим можно объяснить стремление советских руководителей внешне не обострять ситуацию и продолжать уверять немцев в своей поддержке.
2. При усилении германского интереса к Балканам и советские лидеры значительно активизировали здесь свои действия, пытаясь подтвердить там свое влияние, опираясь прежде всего на Болгарию и Югославию и по возможности нормализуя отношения с Турцией. Сложность и противоречивость ситуации состояла в том, что такая позиция СССР неизбежно вела к усилению советско-германских противоречий и объективно была направлена к противодействию германским планам на Балканах.
3. Укреплялись двусторонние отношения с потенциальными и реальными союзниками Германии, прежде всего с Японией. Руководители в Кремле хотели, как и ранее Германия, избавить себя от возможных столкновений и на Западе и на Востоке и добивались этого нормализацией советско-японских отношений и стабилизацией положения на Дальнем Востоке.
Именно в этом контексте следует оценить и готовность СССР нормализовать контакты с Италией, на чем так сильно настаивали Гитлер и Риббентроп. В отличие от японского направления в Москве не строили больших иллюзий по поводу отношений с Италией, в целом ее действия определялись нежеланием игнорировать пожелания Германии и избегать противоречий с Италией в связи с балканскими делами.
4. Хотя с явным опозданием и оговорками, Москва решила продемонстрировать публично сохранение связей с Великобританией и даже с Францией. Буквально за несколько дней до ее оккупации Молотов принял французского посла, агреман которому был дан за несколько дней.
Но еще более явная демонстрация была проявлена в отношении Великобритании. Советское руководство дало согласие на назначение британским послом в СССР известного английского общественного деятеля Стаффорда Криппса, которому был оказан прием не только Молотовым, но и Сталиным 1 июля 1940 г. Однако, следуя общей политической линии, Москва дальше этого шага не пошла.
5. Главное же на этом этапе состояло в том, что завершилось присоединение Прибалтики с согласия Германии (в соответствии с договором) и с учетом того, что ни Англия, ни тем более разгромленная Франция не могли этому воспрепятствовать.
В целом в мае — июне 1940 г. советские лидеры ограничились выше перечисленными действиями. Они были вызваны событиями последних предвоенных месяцев, а также быстрым и неожиданным поражением Франции. Что касается перспектив, в Москве, видимо, ожидали дальнейшего развития событий.
Советско-германские отношения в период с мая до ноября 1940 г. сохраняли в целом свою прежнюю динамику. Обе стороны продолжали взаимные уверения в дружеских чувствах (хотя и в более умеренных тонах) и в желании развивать сотрудничество, концентрируя внимание на экономических и торговых вопросах, усиливая дискуссии, прежде всего вокруг ситуации на Балканах.