Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 72)
Однако Тевосян, следуя инструкциям из Москвы, пошел еще дальше. Сославшись на многочисленные примеры дружественных отношений Советского Союза к Германии и заявления в этой связи Сталина и Молотова, Тевосян жестко заявил: «До сих пор по договору Германия ничего не отгрузила в СССР, ни одной заклепки. Больше того, не заключено ни одного фирменного договора и нет еще предложений на важнейшие поставки». Между тем ранее Геринг просил Ворошилова об ускорении отгрузки зерна, нефтепродуктов, а также никеля из СССР. Поняв, что складывается весьма неприятная ситуация, Геринг немедленно выразил возмущение позицией немецкой стороны. Он тут же приказал адъютанту записать перечень советских претензий и заключил: «Даю честное слово, что после этого разговора все пойдет по-иному»[734]. В столь же примирительном тоне Геринг обещал решить и вопрос о поставках самолетов.
Однако советское руководство, не удовлетворившись заверениями рейхсмаршала, объявило о прекращении с 1 апреля отгрузки зерна и нефти в Германию. 5 апреля Шуленбург встретился в Москве с наркомом внешней торговли А. И. Микояном и заявил, что его «забомбардировали» телеграммами из Берлина по поводу приостановки советской стороной поставок нефти и зерна. Он выразил «встревоженность» немецкой стороны и просил возобновить поставки, признав (хотя и пытался найти оправдание) задержки в поставках угля и образцов самолетов в СССР. Ответ Микояна был твердым и резким: пока не будет конкретного поворота в германских поставках в СССР, он «лишен возможности что-либо сделать положительное с советскими поставками в Германию»[735]. По словам Микояна, с августа 1939 по март 1940 г. СССР направил в Германию товаров на 66,5 млн марок, а Германия в СССР — только на 5,5 млн марок[736].
Видимо, вопрос о взаимных поставках оказался настолько острым, что уже 9 апреля, беседуя с Шуленбургом по общим вопросам, Молотов, как бы извиняясь, сказал, что хозяйственные органы СССР несколько перестарались, приостановив отправку товаров в Германию, в частности нефти и зерна. Правда, они имели на это основание, поскольку и Германия задерживала поставки. Учитывая заверения, данные на днях Герингом, Молотов сообщил, что советским хозяйственникам дано указание отменить задержку поставок нефти и зерна[737].
Через три дня, беседуя с Тевосяном, Геринг снова «рассыпался в любезностях». Он заверил, что немецкие организации получили строгое указание выполнить условия советско-германского договора[738].
Однако успокоительные обещания с обеих сторон сразу не изменили положения, поскольку уже 21 апреля в беседе с Микояном советник посольства Германии в СССР Хильгер опять поднял вопрос об ускорении поставок зерна. По его словам, из обещанного 1 млн т зерна из старого урожая заключена лишь одна сделка на 150 тыс. т.
До июня «Экспортхлеб» обещал оформить контракт на 360 тыс. т, а Микоян — немедленно ускорить отгрузку зерна. По словам Хильгера, это не соответствует намерению СССР направить в Германию до июня 1 млн т. Что касается немецких поставок угля, то Хильгер уверял, что советская сторона не справляется с его приемкой. Микоян категорически отверг эти утверждения. Также раздраженно выражались и взаимные претензии по поставкам нефтепродуктов, никеля и меди.
Инцидент с взаимными поставками товаров хорошо иллюстрирует характер трудностей отношений между двумя странами. Германия явно хотела бы получать из СССР нефть и зерно, не слишком беспокоясь о своих обязательствах. Как свидетельствуют документы, Гитлер и его окружение считали, что договор от 23 августа и главным образом секретные протоколы дали СССР так много преимуществ в Восточной Европе, что компенсируют все другие немецкие обязательства.
В то же время Москва, может быть, впервые после заключения августовского договора столь жестко прореагировала на нарушение обязательств германской стороной. И дело заключалось, конечно, не в самих поставках, которые имели не такое уж существенное значение для СССР (по сравнению с заинтересованностью Германии в советской нефти и зернопродуктах).
К этому времени в целом ситуация в Европе начала стремительно меняться, мир вступал в новый этап, что не могло не сказаться на состоянии советско-германских отношений.
В первых числах апреля 1940 г. Германия начала вторжение в Норвегию и Данию. Уведомляя об этом Советский Союз, германское правительство подчеркнуло, что предпринимаемые действия не затронут интересов СССР. Они объяснялись имеющимися данными о намерении Англии буквально на днях высадить свои войска в Норвегии и Дании и желанием лишь упредить Великобританию. В меморандуме Германии также заявлялось, что она не намерена затрагивать неприкосновенность и самостоятельность Норвегии и Дании.
Своим вторжением Германия положила конец «странной войне» и начала подготовку к активным действиям на всем Западном фронте. Военная компания в Скандинавии была недолгой. Фактически не встречая сопротивления, немецкие войска вскоре заняли и Осло и Копенгаген. Москва сообщила в Берлин о необходимости поддерживать нейтральный статус Швеции и получила заверения Германии на этот счет и благодарность шведов за поддержку.
Тем временем события стремительно нарастали. 10 мая Шуленбург информировал Молотова о вступлении германских войск на территории Бельгии, Голландии и Люксембурга[739]. Слова Молотова, что «он не сомневается в немецких успехах» на Западном фронте, посол передал в Берлин[740].
Одновременно немецкие войска атаковали линию Мажино. Любопытен комментарий Шуленбурга. По его мнению, Балканские страны и весь Юго-Восток Европы, очевидно, почувствуют большое облегчение в связи с действиями Германии[741].
В середине мая германские войска заняли всю Голландию, прорвали линию Мажино и начали наступление на Париж. Об этом Шуленбург сообщил Молотову, на что советский нарком отметил важность движения немцев к Парижу. Несмотря на такую благоприятную реакцию, Шуленбург в довольно резкой форме поднял ряд вопросов, касающихся советско-германских отношений. Прежде всего он сообщил о нажиме Берлина по поводу снижения цен на нефть. Молотов согласился с предложениями Геринга о ценах на нефть, но выразил неудовольствие с положением дел о поставках немецкого угля в Советский Союз. В ходе беседы были отмечены и другие негативные моменты, связанные с экономическими вопросами, с работой Комиссии по эвакуации беженцев и др.[742]
Через 10 дней Риббентроп через Шуленбурга снова просит Молотова усилить поставки нефтепродуктов (особенно в связи с событиями на Западном фронте) и выражает неудовольствие невыполнением со стороны СССР заказов на зерно.
Из бесед советских представителей с германскими официальными лицами (они отражены в советских документах) было заметно неудовлетворение позицией Германии и ее нежеланием выполнять соглашения. Но если обратиться к немецким документам и ознакомиться с их интерпретацией, то можно проследить и их недовольство. Так, 10 мая главный немецкий экономический эксперт на переговорах Риттер в письме к Шуленбургу писал, что цена на нефть, которую Москва поставляет Германии, на 50 % выше мировой и составляет 45 тыс. немецких марок, в то время как Германия предлагает 36 тыс. В то же время цена на уголь, поставляемый Германией, установлена ниже мировых. Таким образом, Германия несет значительные убытки[743].
Любопытно, что, по сообщениям Риттера, Молотов, не отрицая этого, ссылался на то, что советские требования сопоставимы с тем, что немцы запросили за крейсер «Лютцов». Через два дня Риттер откровенно пишет, что у немецкой стороны складывается впечатление, что советские участники переговоров не стремятся к достижению соглашения в соответствии с ранее намеченными договоренностями[744]. Он выдвигает конкретные претензии фактически по всему комплексу, связанному с советскими поставками и т. п., при этом сослался на упомянутое распоряжение Геринга[745].
Поскольку в Берлине продолжали считать, что ситуация остается неудовлетворительной, Риттер предложил, чтобы Риббентроп снова, как это было в январе 1940 г., обратился лично к Сталину с письмом[746]. В проекте этого письма Риттер повторил все претензии германской стороны и по поводу нефти и по поставкам металлов. Он заверял, что в случае принципиальных изменений позиции Москвы германская сторона также готова выполнять все свои обязательства[747].
Помимо экономических проблем стоит обратить внимание на небольшой вопрос. В постановлении Политбюро от 5 апреля 1940 г. фактически утверждался проект приказа НКВД о порядке применения оружия пограничными нарядами на советско-германской границе. В соответствии с этим приказом, подписанным Берия, в случае применения оружия при задержании нарушителей на советско-германской границе пограничным нарядом надлежало следить за тем, чтобы пули не ложились на территории Германии[748]. Появление такого приказа явно показывало, что такие нарушения не были единичными и, очевидно, стало результатом соответствующих переговоров между представителями СССР и Германии.
Следует отметить, что весной и в начале лета 1940 г. в Берлине снова был поднят вопрос об улучшении итало-советских отношений, особенно интересовавший Гитлера, который возвращался к этой теме в письме к Муссолини 13 мая[749]. Как следствие получаемых инструкций Шуленбург вновь поднял ее на беседе с Молотовым 31 мая[750]. На этот раз Молотов был еще более категоричен и даже резок. Он обвинял Италию в неискренности и сказал, что советское правительство не видит никакого интереса в попытках улучшения отношений с Италией[751].