Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 62)

Вся эта информация внимательно отслеживалась в Москве. Однако до конца февраля, видимо, в связи с продолжающейся зимней войной, советское руководство не предпринимало каких-либо активных действий в отношении Прибалтики. Отметим лишь директиву наркома обороны Советского Союза о повышении боеготовности расположенных здесь частей Красной Армии, направленную в войска в начале февраля[628]. Как следует из доклада Тимошенко Сталину, ко 2 мая в Прибалтике насчитывалось 66 976 человек, 1630 орудий и минометов, 1065 танков, 150 бронемашин, 526 самолетов[629]. 28 февраля было принято постановление Совнаркома «О мероприятиях, связанных с размещением советских вооруженных сил на территории Эстонии, Латвии и Литвы»[630].

Показателем растущего внимания в Москве к Прибалтике может служить и специальная резолюция Секретариата Исполкома Коминтерна по литовскому вопросу, принятая 23 марта. Коммунистам Литвы предлагалось усилить борьбу за создание массового движения народного фронта, который поддерживал бы политику СССР. Коммунисты должны были выступать против любой поддержки «англо-французских поджигателей войны», против любых контактов с противниками советско-германского пакта, делающих ставку на разрыв между Германией и СССР[631].

Очевидно, после окончания зимней войны в Москве начали подумывать об активизации советских действий в Прибалтике. Именно с этим была связана подготовка в Наркоминделе и в других советских ведомствах аналитических материалов о внутриполитической ситуации в Прибалтике и о внешнеполитической ориентации правительств Латвии, Литвы и Эстонии. Даже если отбросить явную заданность отчетов советских представительств из Прибалтийских стран, было ясно, что внутриполитическая ситуация в этих государствах была далеко не «идиллической». Их авторитарные режимы и социальная политика вызывали недовольство части населения, к тому же явно ухудшалось экономическое положение. На этой основе росли левые настроения.

Учитывая международную ситуацию и внутриполитическое положение, правящие круги стран Прибалтики должны были проявлять осторожность и понимать, что их попытки объединить свои действия могут вызвать недовольство и ответную реакцию в Москве. До апреля 1940 г. Советский Союз не предпринимал каких-либо активных действий. Видимо, руководство СССР, особенно в условиях советско-финской войны, стремилось не обострять отношений с правительствами Латвии, Литвы и Эстонии. Такая линия была понятной еще и потому, что в Москве нуждались в посредничестве Швеции, в спокойной позиции Англии в условиях начала и хода мирных переговоров с Финляндией.

Однако в апреле—мае произошли кардинальные перемены в международной ситуации, особенно в ходе войны между Германией и англо-французским блоком, что сказалось на настроениях, планах и действиях советского руководства. До этого времени оно рассчитывало на продолжающуюся длительную и вялую войну между двумя империалистическими блоками. Но 9 апреля начался новый драматический период европейской истории. В этот день германские войска вступили в Данию и Норвегию, 10 мая — в Бельгию и Голландию, а затем вторглись во Францию. 20 мая немецкие вооруженные силы вышли к Ла-Маншу, а в начале июня почти без сопротивления пал Париж. Французская армия была разгромлена буквально в несколько недель, а британский экспедиционный корпус, потерпев поражение в сражении под Дюнкерком, покинул континент и вернулся в Британию. Англия постоянно ожидала немецкого вторжения.

Странная война, которая велась в Европе после сентября 1939 г., таким же странным образом закончилась совершенно неожиданным молниеносным разгромом Франции. Фактически большинство европейских стран оказались в германских руках.

По свидетельству очевидцев, в Москве были потрясены таким стремительным поворотом в войне. Расчеты Сталина на длительное противостояние воюющих держав и на возможность долгого использования Советским Союзом этого конфликта не оправдались. Прежде всего в Кремле справедливо опасались, что Германия может постепенно потерять интерес к СССР, поскольку страх перед угрозой войны на два фронта уже почти не существовал. Отмечаемые признаки периодического роста напряженности в советско-германских отношениях могли нарастать. К тому же в телеграммах советских послов из Прибалтики проскальзывала мысль о сохраняющемся интересе Германии к этому региону, хотя официально ее деятели разных уровней заверяли Москву, что ни Прибалтика, ни Финляндия больше не входят в сферу немецких интересов.

Для Сталина были неясны намерения Гитлера после победы над Францией: обратится ли он к подготовке вторжения в Великобританию или примет какие-либо иные решения. После захвата Германией практически бóльшей части Европы и усиления хотя и скрытых, но очевидных для Москвы противоречий с Германией перед советскими лидерами все более вставал вопрос о безопасности страны и создании более благоприятных условий на случай столкновения или даже войны с Германией. И в этом плане Сталин явно стремился продвинуться на Запад и предотвратить германское проникновение, преобладание или даже захват Прибалтики. И это обстоятельство также побуждало Москву ускорить решение прибалтийской проблемы.

Советское руководство понимало, что не могло быть и речи о серьезной реакции в оккупированных Германией европейских странах на какие-либо акции СССР в Прибалтике или в других районах. Вместе с тем оно, видимо, постоянно опасалось возможных секретных договоренностей между Германией и Англией, хотя заявление нового британского лидера У. Черчилля о том, что Англия будет вести войну с Германией до победного конца, несколько успокаивало. Именно в те дни впервые за много месяцев Сталин лично принял нового британского посла в Советском Союзе Стаффорда Криппса, но, как известно, дальше этого жеста дело не пошло.

В условиях, когда вся Европа была потрясена столь быстрыми германскими победами и когда можно было ожидать немецкое продвижение на Юг, Юго-Восток Европы и на Балканы, видимо, Сталин и решил ускорить решение прибалтийской проблемы. Мы не располагаем документами о каких-либо заседаниях Политбюро, касающихся обсуждения вопросов внешней политики. Но, учитывая дальнейший ход событий, можно предположить, что, получив известие о выходе 20 мая немецких войск к Ла-Маншу и фактическом разгроме Франции, советское руководство, видимо, немедленно приступило к действиям в Прибалтике. С учетом многочисленных фактов из донесений советских послов об усилении левых сил в Прибалтийских странах, скорее всего, в Москве полагали, что наступила благоприятная ситуация для изменения политической ориентации этих стран и реализации советских намерений.

Сначала сценарий был похож на сентябрьские действия СССР, когда главным требованием Советского Союза было согласие Прибалтики на размещение там советских войск. И на этот раз в конце мая 1940 г. это требование было одним из ключевых. В качестве повода для резких заявлений в Москве выбрали информацию об исчезновении нескольких советских военнослужащих в Литве. Вообще она фигурировала в заявлениях СССР еще в начале мая. Но именно после 20 мая в Москве не только вновь вернулись к этому вопросу, но и сделали его основным. Действия литовских властей квалифицировались как «похищение военнослужащих и как провокационные действия, чреватые самыми тяжелыми последствиями»[632]. 30 мая в «Правде» появилось официальное сообщение ТАСС, составленное в жесткой форме.

В Литве советские демарши вызвали серьезное беспокойство. В этой связи отметим мнение о ситуации в Каунасе латвийского посла в Литве. Он писал министру иностранных дел Мунтерсу в Ригу, что 25 мая Молотов вызвал литовского посла в Москве и представил ему два документа, в которых речь шла именно об исчезновении советских солдат. По словам латвийского дипломата, литовский министр Урбшис опасается, что Москва имеет более широкие цели. Он чувствует, что советская акция может касаться и Латвии и Эстонии[633]. Через два дня латвийский посол снова информировал Ригу, что в Каунас прибыл русский генерал А. Д. Лактионов, но он не имел контактов с литовскими властями.

Все это вызывало беспокойство в Каунасе. Правительство впало в депрессию. Никто не сомневается, что русские готовят что-то весьма неприятное и, возможно, выдвинут новые требования[634].

Спустя несколько дней латвийский посол в Лондоне сообщал в Ригу, что состоялась обычная регулярная встреча балтийских послов, на которой литовский посол информировал о советских требованиях, о вызове премьер-министра Литвы А. Меркиса в Москву. Эстонский посол заявил, что русские выдвигают требования к Эстонии, в частности касающиеся арендуемой русскими военно-морской базы в Палдиске. Все балтийские дипломаты задавались вопросом, что все это могло бы означать. Они полагали, что применительно к Литве, может быть, речь идет об увеличении гарнизонов или создании специальной полиции, или все это вызвано страхом перед активностью Германии[635].

Перед отлетом в Москву 10 июня литовскому министру иностранных дел Урбшису, по его словам, было неясно, чего действительно хотят в Москве[636]. 11 июня латвийский министр иностранных дел Мунтерс имел встречу в Риге с заместителем наркома обороны Лактионовым и советским послом Деревянским, на которой советский генерал осуждал инциденты в Литве. В целом вся беседа, как сказал Мунтерс, была живой и дружеской[637].