Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 61)

Судьба Восточной Польши решалась в условиях разгрома Польши немецкими войсками в сентябре 1939 г. А в Прибалтике, Финляндии и Бессарабии советским лидерам предстояло действовать самостоятельно. При этом была своя специфика в отношении Бессарабии. Ее захват Румынией никогда не признавался Советским Союзом, поэтому ее возвращение было как бы естественным его требованием. Что касается Прибалтики и Финляндии, и здесь ситуация имела свою специфику. Латвия, Литва, Эстония и Финляндия, бывшие ранее частью Российской империи, после революции в России стали самостоятельными государствами, с которыми СССР имел нормальные дипломатические отношения со всеми вытекающими международно-правовыми последствиями.

Как уже отмечалось, согласно документам АВП РФ два отдела Наркоминдела в начале сентября 1939 г. начали готовить проекты новых договоров о взаимопомощи с Латвией, Литвой, Эстонией, которые были подписаны в сентябре — октябре 1939 г.[610] Теперь известно во всех деталях, что, отдавая эти территории в сферу интересов своего нового союзника, Гитлер рассчитывал в ходе будущей войны, в том числе против СССР, вернуть их «Великой Германии».

Но об этом в сентябре — октябре 1939 г. речь не шла. Сталин и Молотов, очевидно, приняли решение вернуть в сферу советского влияния то, что прежде принадлежало Российской империи, укрепляя тем самым свои границы и безопасность. Осуществить это намерение предполагалось в несколько этапов.

Согласно договорам о взаимопомощи страны Балтии сохраняли свою независимость. Судя по заявлениям Сталина и Молотова, расчет делался на постепенное усиление советского влияния в странах Прибалтики.

В Москве верили также, что антинародная политика руководства в этих странах будет усиливать недовольство среди населения, которое в итоге приведет к постепенной смене режимов и приходу к власти левых сил, ориентирующихся на Советский Союз.

Естественно, в Москве учитывали и общее развитие международной обстановки. Были критически проанализированы и учтены ход и итоги финской кампании. «Странная война» между Германией, с одной стороны, Англией и Францией, с другой, давала Сталину возможность для маневра, для постепенного усиления влияния в Прибалтийских странах. Как свидетельствуют документы (и опубликованные, и архивные), до мая 1940 г. обстановка здесь не обострялась. Советские военные, расквартированные в Латвии, Литве и Эстонии, получили строгий приказ не выходить за расположение советских баз и по возможности не вмешиваться в жизнь Балтийских республик, избегать тесных отношений с населением.

Судя по документам, в Москве проявляли недовольство излишне активными контактами советских военных с местным населением. В октябре 1939 г. Молотов писал советскому полпреду в Эстонии К. Н. Никитину: «Нашей политики в Эстонии в связи с советско-эстонским пактом о взаимопомощи Вы не поняли. Видно, что Вас ветром понесло по линии настроений советизации. Вы обязаны, наконец, понять, что всякое поощрение этих настроений насчет «советизации» Эстонии или даже простое непротивление этим настроениям на руку нашим врагам и антисоветским провокаторам. Главное, о чем Вы должны помнить, — это не допускать никакого вмешательства в дела Эстонии»[611].

В инструкции Молотова, данной советскому полпреду в Литве Н. Г. Позднякову еще 14 октября 1939 г., советский нарком писал: «Всякие заигрывания и общения с левыми кругами сократите»[612]. А через неделю Молотов снова повторил: «Малейшая попытка кого-либо из вас вмешаться во внутренние дела Литвы повлечет строжайшую кару на виновного… Следует отбросить, как провокационную и вредную, болтовню о советизации Литвы»[613]. Об этом же говорилось и в приказе наркома обороны, в котором предписывалось пресекать «самым беспощадным образом настроения и разговоры о советизации среди военнослужащих»[614]. Судя по документам, до весны 1940 г. эти приказы сохраняли силу.

По запросам и инструкциям из Москвы советские полпреды в Латвии, Литве и Эстонии направляли в центр аналитические обзоры и телеграммы, в которых отмечался рост недовольства широких слоев населения экономическим положением и социальной политикой режимов Ульманиса в Латвии, Сметоны в Литве и Пятса в Эстонии. Эти режимы характеризовались как профашистские, антинародные и ультрареакционные.

4 декабря 1939 г. советский посол в Латвии И. С. Зотов направил в Наркоминдел пространное письмо, в котором писал о постоянном саботаже со стороны латвийских властей действий советских воинских частей, о попытках всячески изолировать и советское полпредство и торгпредства. По его словам, в речах министров проводится мысль, что свою независимость Латвия может защитить только сама[615]. И хотя в официальных беседах латвийские деятели постоянно заверяют советских представителей, что они намерены выполнять условия договора о взаимопомощи, на деле все выглядело иначе. Последний раздел письма озаглавлен «Симпатии латвийского народа к СССР и меры правительства». В нем сообщалось, что, несмотря на притеснения и преследования на фабриках и заводах, трудящиеся благожелательно настроены к Советскому Союзу.

В тот же день в аналогичном духе в Москву было направлено письмо Н. Г. Позднякова. Он писал, что литовская буржуазия отрицательно относится к расположению частей Красной Армии в стране и стремится опорочить ее в глазах населения. В то же время прогрессивные круги по-иному оценивают положение. «Люди прямо заявляют, что с приходом советских войск стало спокойнее за судьбу Литвы, за судьбу ее независимости и трудящегося населения. Создалась уверенность в том, что никакой враг, а главным образом Германия, в Литву уже не сунется»[616].

В дневнике советского полпреда в Эстонии К. Н. Никитина давалась примерно схожая оценка обстановки в Эстонии. Правда, он одновременно весьма обеспокоенно писал о случаях «самовольного обмена валюты со стороны советских красноармейцев и краснофлотцев и о необходимости выдавать пайки советским войскам в эстонских кронах» и т. п.[617]

В январе 1940 г. в пространном письме из Риги И. С. Зотов сообщал, что латвийское правительство выполняет пакт о взаимопомощи с большим нежеланием и затягивает разрешение жизненно необходимых вопросов. Организованно ведется пропаганда против СССР и советских гарнизонов; в министерстве общественных дел создан отдел по фабрикации антисоветских слухов; усиленно вынашивается мысль «спихнуть» к весне советские базы в море и навсегда «покончить с русскими»[618].

В письме из Риги 10 марта 1940 г. Зотов пишет об ухудшающемся экономическом положении, о неурожае и об усилении недовольства населения политикой правительства Ульманиса, что выражается в оживлении деятельности революционных элементов, призывах к свержению правительства, в ярко выраженных симпатиях к советским гарнизонам[619].

В письме из Каунаса Н. Г. Поздняков описывал ситуацию в более спокойных тонах, считая, что литовские власти будут лояльно выполнять обязательства по договору с СССР, но одновременно постоянно ориентируются на Англию и Францию, надеясь на их победу[620]. Он переслал в Москву выдержки из бюллетеня департамента государственной безопасности Литвы, в котором отмечалось ухудшение экономического положения рабочих, повышение цен на продовольственные товары. Директор департамента признает, что агенты Коммунистической партии умело используют ситуацию для своей пропаганды. По мнению Позднякова, необходимо удовлетворить ряд требований рабочих, чтобы подавить их протест против существующего социального строя[621].

В обширном политотчете советского полпреда в Литве от 30 марта делается вывод: литовцы согласились на договор с Советским Союзом как на наименьшее зло, без всякой искренности, от договора они будут пытаться освободиться при первой же возможности, «правящая верхушка Литвы меньше всего ценит созданное Советским Союзом спокойствие в этом участке Европы»[622].

Во всех трех Прибалтийских республиках компартии при поддержке советских представителей значительно активизировались. 3 марта компартия Латвии обнародовала резолюцию, в которой в качестве главной была поставлена задача «свержения фашистской диктатуры»[623]. В апреле аналогичное воззвание было принято компартией Эстонии, в котором она призывала к свержению реакционного правительства Пятса — Лайдонера и его замене народным правительством. В мае схожее заявление было принято и компартией Литвы[624].

Примерно с декабря 1939 г. советское руководство начало обращать внимание на активность так называемой Балтийской Антанты. Впервые после годичного перерыва ее заседание состоялось 7–8 декабря 1939 г. в Таллине. В связи с этим Поздняков писал Молотову из Литвы: «Любопытно, почему вдруг правительства Литвы, Латвии и Эстонии заторопились с созывом давно не состоявшейся конференции мининделов (Балтийская Антанта) и намечают провести ее в первых числах декабря месяца. Им, видимо, нужно о чем-то поговорить и затем сговориться. Зачем, спрашивается, после визита в Эстонию на днях в Литву приезжал с визитом «вежливости» начальник латвийского генерального штаба»[625].

С 14 по 16 марта 1940 г. в Риге проходила новая конференция министров Балтийских стран. Представитель советского посольства в Риге сообщал в Москву, что на ней рассматривался вопрос о распространении военного оборонительного союза, который Латвия уже имеет с Эстонией, и на Литву. По его мнению, речь идет о создании «тайного военного союза между тремя Балтийскими странами, который направлен против СССР»[626]. Позднее в письме к Молотову ответственный руководитель ТАСС Я. Хавинсон прямо назвал Балтийскую Антанту «легальной формой англо-французского влияния в Прибалтике» и отмечал, что в настоящее время «Балтийская Антанта занята закулисной антисоветской возней»[627]. Параллельно с информацией об активности Балтийской Антанты советские представители в Латвии, Литве и Эстонии обращали постоянное внимание на попытки Англии и Франции усилить свое влияние в этих странах также в антисоветских целях.