Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 41)
Как видим, союзники были весьма встревожены поездкой Сараджоглу в Москву и перспективой заключения турецко-советского договора, опасаясь, что он может ослабить их позиции на Балканах и в Черноморском регионе. Но задача мобилизации всех сил против Германии была явно важнее маневров вокруг СССР. Кроме того, и Лондон, и Париж тревожили колебания турецкого руководства. Видимо, в этих столицах были склонны к этому договору, только бы он привел к снижению степени согласия между СССР и Германией.
Тем временем турки продолжали свою игру. 20 же сентября Массигли уведомил Даладье о реакции турецкого правительства на доводы французской стороны. Сараджоглу заявил, что не в его власти изменить что-либо в отношении визита в Москву, но добавил, что нет оснований говорить о каких-либо изменениях в политике Турции. «В присутствии моем и посла Англии, — писал Массигли, — турецкий представитель заявил, что все, что может быть нам предложено в Москве и что будет разделять нас с Францией и Англией, будет нами отклонено[418]. Со своей стороны посол также уверял Даладье, что не видит причин для беспокойства в отношении визита Сараджоглу в Москву[419].
В течение нескольких дней турецкие представители продолжали заверять французских и английских дипломатов, что они не имеют намерения менять свой политический курс и не допустят на предстоящих переговорах в Москве никаких шагов, нарушающих заключение договора с Францией и Англией[420]. Стремясь всячески успокоить правительство этих стран, турецкие официальные лица даже заговорили о возможности парафирования Тройственного договора накануне отъезда Сараджоглу в Москву с целью убедить их в том, что вне зависимости от результатов предстоящих переговоров, Турция подпишет Тройственный договор.
С такими настроениями Сараджоглу отбыл в Москву. Но вскоре возникло еще одно обстоятельство, на которое немедленно отреагировали и в Лондоне, и в Париже. После начала советско-турецких переговоров в Москву прибыл Риббентроп для встреч с советскими руководителями.
Массигли, сообщая об этом в Париж, отметил, что он уже обсуждал этот вопрос в турецком МИД. Турецкие дипломаты пытались успокоить его, сказав, что, видимо, советские дипломаты хотят потребовать от Сараджоглу ограничить обязательства перед Англией и Францией. Массигли назвал это «неприемлемым»[421].
Таким образом, в этой сложной конфигурации Турция оказалась в фокусе разных тенденций, под нажимом Парижа, Лондона, Москвы и Берлина.
Перед советскими руководителями встала задача определить позицию СССР. Конечно, она не была стратегической, но имела важное значение в период после заключения пакта с Германией.
Выше отмечалось о совпадении сроков пребывания в Москве Сараджоглу и Риббентропа. На переговорах с Риббентропом 27 сентября зашел разговор о Турции. Сталин, как уже говорилось, заявил, что «турки не знают, чего они хотят». Он согласился с мнением Риббентропа, что лучшим выходом является абсолютный нейтралитет Турции. По словам Сталина, если пакт о взаимопомощи между СССР и Турцией будет содержать с турецкой стороны оговорки, касающиеся Англии и Франции, а с советской — о Германии, то он вообще не будет иметь никаких внешних последствий, если только не говорить о Болгарии, «…если Турция будет упорствовать в своем странном поведении, то, возможно, возникнет необходимость проучить турок»[422].
В последний день переговоров Риббентроп спросил Сталина о переговорах с Сараджоглу. Советский лидер ответил, что еще не встречался с ним за неимением времени, тем самым дав понять, что сомневается в заключении договора о взаимопомощи[423].
Из реплик Сталина оставалось неясным, в чем же состоял смысл приглашения Сараджоглу в Москву, если она уже заранее не была настроена на подписание договора с Турцией. Эта цель в какой-то мере стала понятна после первой встречи Сараджоглу со Сталиным и Молотовым, состоявшейся 1 октября. Сама беседа производит весьма противоречивое впечатление. Молотов начал встречу словами о том, что в Москве ознакомились с проектом англо-франко-турецкого пакта взаимопомощи, однако неясно, против кого направляется этот пакт, в чем его основное назначение и насколько далеко Турция зашла в переговорах. Не лучше ли было этого пакта вообще не заключать? На встречный вопрос о советско-турецком пакте Молотов совершенно определенно ответил, что отношение к нему зависит от ситуации вокруг Тройственного договора. Сараджоглу долго объяснял, что Тройственный пакт направлен против всякого агрессора. Затем он напомнил историю, связанную с этим пактом, и добавил, что в вопросах безопасности в Турции за прошедшее время ничего не изменилось и что для Турции было бы невозможно отказаться от подписания соглашений с Англией и Францией.
Задаваясь вопросом, против кого может быть направлен советско-турецкий договор, Молотов сказал: «Заключать пакт против Германии мы не можем, против Италии тоже сложно, так как она является союзницей Германии; что касается Болгарии, то она ведь не угрожает Турции». Если турецкая сторона не считает для себя возможным отступить от англо-турецкого пакта, то следует договориться о «советской оговорке» в Тройственном пакте, которая должна зафиксировать, что обязательства Турции по этому пакту теряют силу в случае, если Англия и Франция выступят против СССР[424].
Далее в беседу вмешался Сталин и уже вел всю встречу. Он посоветовал не подписывать пакта с Англией и Францией, признал, что Англия и Франция могут помочь Турции получить острова в Средиземном и Эгейском морях, но в отношении Балкан сомневается, что Турция может что-либо получить. Кроме того, у нее могут возникнуть осложнения с СССР из-за Румынии или Болгарии. Затем Сталин прямо заявил: «Мы с Германией разделили Польшу, Англия и Франция нам войны не объявили… Мы против Германии не выступили. Что же остается от пакта? Ничего. Хотим ли мы заключить пакт с Турцией? Хотим. Являемся ли мы друзьями Турции? Да. Но вот имеются обстоятельства, о которых я говорил и которые превращают пакт в бумажку»[425].
Сараджоглу поставил ключевой вопрос. «Если бы договор между Турцией и Англией был составлен так, как об этом советует товарищ Сталин, то не было бы никаких помех к заключению советско-турецкого пакта о взаимной помощи?» Сталин ответил: «Безусловно». По убеждению Сараджоглу, «англичане и французы склонны договориться с Советским Союзом. Турецкий договор может урегулировать все недоразумения»[426].
Сталин спросил: «В пактах турецко-английском и турецко-французском трудно что-либо менять?» Если бы возник конфликт между СССР и Румынией, сказал Сараджоглу, то Турция останется в стороне и он готов сделать об этом оговорку, как, впрочем, и на другие изменения, если СССР их предложит. Кроме того, англичане сами проявили инициативу внести поправку, в соответствие с которой Турция может отказаться от помощи Румынии, если из-за нее может возникнуть конфликт. Но Сталин парировал это заявлением: англичанам и французам нельзя верить, ибо они выполняют свои обязательства только тогда, когда им это выгодно (например, Чехословакия, Польша и т. д.), и внес новое предложение — перенести обязывающую статью из Тройственного пакта в разряд консультаций, что дало бы Турции свободные руки[427]. Сараджоглу предложил заменить это заключением отдельного пакта с СССР.
В завершение беседы турецкий министр снова спросил об оговорках СССР. Молотов сказал, что обязательства Турции немедленно теряют силу, если Англия и Франция выступят против СССР. На вопрос Сараджоглу, как поведет себя СССР, если Германия двинется к Турции, нарком ответил: Советский Союз не поддержит Турцию, если она выступит против Германии, но если Германия выступит против Турции, то «мы воспротивимся»[428].
Сараджоглу заявил, что он доложит своему правительству ситуацию, обратив внимание на два вопроса:
— обязательство, принимаемое Турцией по оказанию помощи Румынии и Греции, переносится в консультативную часть,
— на время конфликта между Англией и Францией, с одной стороны, и СССР — с другой, обязательства Турции теряют свою силу[429].
Ссылка Сараджоглу на позицию Англии была, без сомнения, согласована им с британским правительством. Об этом, в частности, говорит беседа Майского с Черчиллем в Лондоне 7 октября, во время которой Черчилль сказал, что Англия не только понимает, но и вполне одобряет дружбу Турции с СССР. Черчиллю хотелось бы видеть Турцию в положении человека, одна рука которого протянута СССР, а другая — Англии. Если бы СССР один или вместе с Турцией могли бы закрыть доступы к Черному морю для Германии, то Англия примирилась бы с закрытием Проливов для своих судов и вообще отказалась бы от серьезной активности на Балканах[430]. В последующих беседах английские представители намекали, что они готовы признать особые советские интересы в отношении Румынии.
Итак, Турция сама и с поддержкой Англии всячески побуждала СССР заключить пакт с Турцией, не скрывая его возможной антигерманской направленности.
Примерно в том же духе действовала Франция. Уже 2 октября, т. е. на следующий день после встречи Сараджоглу со Сталиным и Молотовым, французский посол в Анкаре Массигли направил Даладье информацию о ней. В последующие дни на встрече французских и английских послов в Анкаре с генеральным директором турецкого МИД последний рассказал о беседе Сараджоглу с советскими лидерами и заявил, что не видит ничего страшного в их реакции и предложениях. Они, по словам турецкого дипломата, почти ничего не меняют в существе Тройственного пакта[431] и будут мало приятны для Германии. Реакция британской дипломатии на донесения послов из Анкары была относительно сдержанной. Создавалось впечатление, что Англия была готова использовать любые средства, чтобы стимулировать советско-германские разногласия.