Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 40)
4 сентября французский посол в Лондоне М. Корбен сообщал в Париж, что Foreign Office настаивает на ускорении подписания договора о политическом и военном сотрудничестве с Турцией. В то же время англичане чувствуют, что турецкие власти не хотят подписывать договор до получения более благоприятных условий в области экономики и финансов[399]. Английский МИД считал бы также недопустимым и противоречащим конвенции в Монтрё согласие Турции на пропуск через Проливы военных материалов[400]. Как видим, вокруг Турции завязывался тугой узел противоречий.
5 сентября Молотов встречается в Москве с турецким послом, который заявил, что «Турция продолжает поддерживать хорошие отношения как с Англией и Францией, так и с их противниками»[401], и спросил Молотова об отношении СССР к вопросу о намечаемом пакте с Турцией. По словам наркома, международная обстановка изменилась и ее надо изучить. Посол прямо ставит вопрос: «Значит ли это, что проблема с пактом откладывается, а отношение добрососедства и дружбы остаются прежними». Молотов в ответ снова повторяет, что обстановка изменилась и требует изучения[402].
Трудно понять, почему Москва так быстро и резко отложила вопрос о заключении договора с Турцией, зная, что переговоры с Англией и Францией были уже близки к завершению.
В тот же день 5 сентября советский посол в Турции официально передал главе турецкого МИД Сараджоглу заявление советского правительства. Согласно инструкциям из Москвы, посол начал активно муссировать тему о том, что Турция своевременно не информировала Москву о своих переговорах с англичанами и она ничего не знает ни о них, ни о содержании переговоров с Францией. Он также подчеркнул, что в Москве известно об англо-турецкой и франко-турецкой декларациях, но декларации — это еще не пакты.
Посол в донесении в Москву, явно подыгрывая Молотову, обвинял Сараджоглу в том, что именно он повинен в несвоевременном информировании об англо-французских переговорах, что он англо- и франкофил, что в Турции есть немало деятелей, которые осуждают намерения правительства слишком поспешно обмениваться декларациями с англичанами и французами вместо того, чтобы разговаривать с ними за одним столом вместе с СССР[403].
И в этом, и в последующих донесениях посол рисовал турецкую политику в негативных тонах, создавая в Москве впечатление о ее враждебности Советскому Союзу. В данном случае линия Молотова и позиция посла явно совпадали, причем на этой ранней стадии не было ясно, в чем же состояла реальная цель советского правительства.
В те же дни (7 сентября) состоялась важная ключевая встреча советского посла с президентом Турции Исметом Иненю. Посол снова начал беседу с упреков турецкого правительства, которое не сочло нужным своевременно информировать СССР о своих переговорах с англичанами. Президент оспаривал это утверждение, уверяя, что Турция была, есть и останется другом СССР. Затем он спросил, что думают в Советском Союзе о перспективе захвата Германией Румынии, Болгарии, Проливов и ее желания стать хозяином Европы. Отвечая, Терентьев ссылался на речи советских руководителей. Иненю интересовала позиция СССР в случае, если Турция будет атакована в районе Проливов или со стороны Балкан. Главная его мысль заключалась в том, что Турция может найти общий язык с Советским Союзом. Он настаивал на возможности Турции определять свою позицию в Средиземном море, не согласовывая ее с СССР, чего нельзя сказать о Балканах и Проливах.
Выводы советского посла об этой беседе состояли в следующем. Президент находится в растерянности и еще нет твердого решения турецкого правительства; оно боится германской и итальянской агрессии против Турции; президент несколько раз подчеркнул желание сотрудничества с СССР и хотел бы заявить о крепкой дружбе двух стран[404].
Действительно Англия и Франция сильно давили на турецкое правительство, требуя подписания договора, а оно не хотело раздражать своего могущественного соседа и стремилось найти какую-то формулу, устраивающую обе стороны. Этот факт подтверждается телеграммой французского посла в Анкаре М. Массигли в Париж в тот же день 7 сентября. Он сообщал, что турецкий министр иностранных дел в срочном порядке информировал послов Франции и Англии об упомянутой встрече советского посла с президентом страны. Массигли довольно точно и пространно писал об этой встрече, особенно обращая внимание на готовность СССР договориться о взаимной помощи в случае агрессии на Балканах, в зоне Проливов и в Черном море[405]. У него сложилось впечатление, что президент и министр иностранных дел склоняются к тому, чтобы прояснить позицию СССР, но советские гарантии должны применяться во исполнение договоренности Турции с Англией и Францией. Посол выразил скептицизм относительно советской позиции, считая ее маневром в расчете на разрыв англо-франко-турецких связей. Он сообщил, что завтра встретится с президентом Республики, и просил держать все это в секрете[406].
9 сентября Сараджоглу передал срочное послание Молотову, в котором изложил реакцию турецкого руководства на позицию советского правительства. Согласившись с тем, что Советы и Турция остаются друзьями, министр высказал следующие соображения: обе страны будут сотрудничать и оказывать помощь друг другу в случае агрессии европейских держав в районе Черного моря, включая Проливы, против Турции и СССР; то же относится и к району Балкан. Эти обязательства не имели бы силы, если бы они привели Турцию в состояние вооруженного конфликта с Англией и Францией, а также в случае, если будет стоять вопрос об СССР. Сараджоглу выражал готовность немедленно приехать в Москву, чтобы конкретизировать «соответствие взглядов»[407].
14 сентября Молотов сообщил в Анкару, что считает желательным приезд Сараджоглу в Москву, чтобы решить вопрос о заключении пакта о взаимопомощи[408]. Таким образом, развитие событий до этого времени вроде бы показывало, что в Москве готовы к подписанию договора с Турцией, не связывая его соглашением с Англией и Францией.
Тем временем союзники усиливали давление на Турцию. Документы британского военного кабинета показывают, что она занимала большое место в планах и действиях английских правящих кругов. Положение Турции, ее отношение с Советским Союзом фигурировали в записках Foreign Office; эта тема постоянно присутствовала и в еженедельных отчетах британской разведки, представляемых правительству[409].
С 9 по 13 сентября в Анкаре был министр обороны Франции генерал Вейган, который пытался ускорить подписание военной конвенции. По его словам, он готов снять сомнения Анкары, касающиеся Греции. Оставалась неясной ситуация в отношении Италии, от которой Турция хотела получить о. Додеканез[410]. По мнению генерала, турецкое правительство считает, что в настоящий момент Россия обеспокоена близкой границей с Германией и хотела бы сохранения связей с Англией и Францией через Турцию. Поэтому турецкое руководство с оптимизмом смотрит на новую тактику СССР. В то же время оно опасается усиления советского военного давления[411].
В телеграмме в Париж 12 сентября французский посол снова пишет о вероятности подписания СССР договора с Турцией[412]. 17 сентября в очередной телеграмме он сообщает о влиянии ввода советских войск в Польшу на советско-турецкие отношения, ссылаясь на свои разговоры с представителем турецких властей. Массигли считает, что СССР не может допустить Германию к Проливам. Англия и Франция не должны объявлять войну СССР и вообще осложнять ситуацию накануне визита Сараджоглу в Москву. Если этот визит завершится подписанием договора, то это будет свидетельством того, что «германо-русский союз сильно ограничен»[413].
Как явствует из телеграммы Массигли, отправленной на следующий день, Турция на переговорах с Англией и Францией стремилась сделать оговорки, касающиеся России. Турция готова оказывать помощь Румынии и Греции, если они будут атакованы только Германией. Причем в ходе бесед с французским послом было прямо заявлено, что Турция не будет оказывать помощь Румынии в случае ее конфликта с СССР[414]. Она сохраняет нейтралитет в отношении германо-русского союза. Все сказанное турецкие власти связывали с предстоящими переговорами в Москве[415].
Как видно, турецкое правительство всячески пыталось лавировать. В принципе в Анкаре согласились включиться вместе с Англией и Францией в антигерманский фронт, но в том, что касалось СССР, хотели, видимо, совместить этот курс с какой-либо договоренностью с Советским Союзом. Для Англии и Франции такая позиция была бы весьма выгодна, ибо шла явно вразрез с интересами Германии и ограничивала ее влияние на действия Москвы, а советскому руководству давала возможность самостоятельных действий в условиях новых отношений с Германией.
20 сентября Даладье дал инструкции послу в Анкаре. Он должен был обратить внимание турецкого правительства на то, что визит Сараджоглу в Москву может привести Балканские страны к заключению, будто Турция их покинула, уступая политическому и экономическому давлению Рейха. А совпадение позиций Германии, Италии и России в Средиземном и Эгейском морях и в Проливах создавало бы также впечатление, что Турция больше их не поддерживает. По мнению Даладье, только образование блока на Балканах с участием в нем Франции, Англии и Турции способно дать реальную помощь в условиях германо-советского соглашения. «Ясное и немедленное подтверждение турецкой солидарности с нами кажется сегодня существенным условием укрепления балканского фронта и Италии»[416]. Всякая оттяжка такого подтверждения сопряжена с риском ослабить сопротивление, которое уже пять месяцев руководство Франции вместе с правительством Турции пытается организовать на Балканах и в восточном Средиземноморье. Даладье заключает, что для ориентации на ближайшие месяцы войны он просит довести все это до Сараджоглу и дать ему настойчивые и убедительные советы[417].