Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 43)
В сообщении из Москвы турецкий дипломат дополнил информацию соображением о том, что отсутствие на беседе Сталина может означать его нежелание рисковать присутствием на отказе Советов от договора. При этом он сам не исключил возможности продолжения переговоров[450].
16 октября Даладье отправил письмо послу в Лондон, в котором снова говорил о германских претензиях и о том, что турецкое правительство должно отказаться от германских или российских попыток изменить подготовленные договора с Англией и Францией[451]. Тем временем нервничающий Сараджоглу ждал в Москве продолжения переговоров, и 17 октября они, наконец, состоялись. Согласно телеграмме из Москвы в Париж неблагоприятное впечатление Сараджоглу после предыдущей встречи подтвердилось и теперь, когда Молотов снова поднял вопрос о Проливах. Сараджоглу категорически возразил. Поскольку Молотов повторял формулу, которая, по мнению французов, поддерживается Германией, Сараджоглу констатировал несогласие по всем пунктам и решил назавтра утром уехать, хотя Молотов и пытался его удержать.
Слово «разрыв» не было упомянуто, но фактически это было именно так. Впервые Молотов выдвинул предложения о Проливах еще 1 октября во время первой встречи в Кремле с участием Сталина. По мнению французских дипломатов, Советский Союз уступил давлению Германии, которая имеет «открытый кредит в Кремле». Как считали турки, они имеют дело с новым вариантом русского империализма в отношении Турции[452]. В таком же духе комментировал ситуацию в Москве и Массигли из Анкары[453].
17 октября Даладье направил немедленно телеграмму в Лондон, в которой сообщил: турецко-советские переговоры прерваны. Мы теперь можем подписать Тройственный договор со всеми приложениями и военной конвенцией»[454]. Французский посол сообщил о реакции Лондона. Британское правительство, отмечал он, особо подчеркнуло, что разрыв произошел исключительно из-за проблем, относящихся к советско-турецким отношениям, а не к тексту Тройственного договора[455].
Договор Англии и Франции с Турцией, как и военная конвенция, были подписаны 19 октября. Договор заключался сроком на 15 лет. Он предусматривал англо-французскую помощь Турции в случае агрессии против нее, а также помощь со стороны Турции в случае войны в зоне Средиземного моря, в которую будут вовлечены Франция и Англия. По договору Турция была обязана оказать помощь Болгарии и Румынии, если Англия и Франция будут вовлечены в войну, в связи с гарантиями, которые они дали этим странам[456].
Приложенный к договору протокол гласил: «Обязательства, принятые на себя Турцией в силу договора, не могут принудить Турцию к действию, результатом или последствием которого будет ее вовлечение в вооруженный конфликт с СССР». Этой оговоркой Турция как бы получала компенсацию за неудачу с заключением советско-турецкого пакта, обещая свой нейтралитет в отношении СССР при возникновении международных осложнений (предполагались действия СССР, возможно в отношении Бессарабии).
Через несколько дней Массигли сообщал из Анкары, что советский посол Терентьев поставил перед турецким министром иностранных дел несколько вопросов. Например, посол спросил, почему стороны подписали Тройственный договор, не дождавшись возвращения Сараджоглу. В ответ турецкий министр заметил, что заранее было решено подписать одновременно оба договора, но переговоры в Москве не принесли результатов. Советское правительство, сказал Терентьев, не считает это разрывом, а сожалеет, что переговоры в Москве не были успешными, но их можно продолжить. Следующий его вопрос звучал так: если соглашение будет достигнуто между СССР и Турцией, возможно ли изменение Тройственного пакта в духе дискуссий, проходивших в Москве? В ответ Сараджоглу заявил, что Турция не видела неудобств в этом, но сейчас договор уже подписан и его содержание должно решаться с Англией и Францией. Терентьев снова спросил, каково будет мнение Турции о Проливах, если СССР будет в состоянии войны с Румынией. Сараджоглу заявил, что на этот вопрос он не может ответить без консультации с правительством. В заключение посол повторил слова, сказанные советскими представителями ранее о Тройственном пакте: «СССР не может положить руки на этот договор»[457].
Прежде чем подытожить ситуацию и дать оценку действиям СССР по отношению к Турции, отметим, что в донесениях советских послов из Анкары, Парижа, Лондона и некоторых других столиц еще в течение некоторого времени освещалась реакция на состояние советско-турецких отношений и на подписание Тройственного пакта. Так, 19 октября Суриц сообщал из Парижа, что неуступчивость турок имеет, вероятно, и материальную подкладку. Помимо словесных гарантий ей, видимо, обещаны и более весомые компенсации[458]. Подтверждая это, советский посол в Анкаре сообщал в ноябре, что Турция получит или уже получила от Англии большие кредиты. Назывались разные цифры — 62 млн ф. ст., 15 млн в золотых слитках и некоторые специальные кредиты. Предусматривалось оснащение турецкой армии военными материалами и снаряжением[459].
В телеграмме от 20 октября Суриц писал: в местной печати «перерыв в переговорах расценивается как поражение Германии, а не СССР; выражается надежда, что соглашение между СССР и Турцией будет достигнуто. Делались даже намеки, что СССР не очень огорчен отклонением Турцией его предложений, выдвинутых им лишь в порядке лояльности к Германии»[460].
В следующей телеграмме от 21 октября Суриц информировал, что перерыв в советско-турецких переговорах вызвал двойственные настроения: радость, что Москве не удалось сорвать или ослабить пакт между Францией и Турцией, и огорчение тем, что не заключен аналогичный пакт между СССР и Турцией. Рекомендовано всячески избегать задевать СССР. Вчера на конференции представителей печати молодой Бонкур дал такую директиву от министерства иностранных дел: говорите о провале немцев, но ни звука в этой связи об СССР[461].
Тем временем в Анкаре продолжались встречи советского посла с турецкими властями, на которых происходил обмен мнениями и выяснение отношений[462]. Но 28 октября последовала грозная телеграмма Молотова: «Продолжение хождений к Сараджоглу не имеет смысла. Не стоит также посещать Иненю, если он сам не попросит к себе. Мы не нуждаемся в пакте о взаимопомощи с Турцией»[463].
Получив столь ясные инструкции, Терентьев начал активно информировать Москву в пространных телеграммах об антисоветских настроениях в Турции, о том, что турецкие руководители, включая президента и министра иностранных дел, уже давно действуют по указке Англии и Франции. Словом, он рисовал мрачные картины и перспективы советско-турецких отношений[464].
Наконец, дважды, в ноябре и декабре, к турецкой теме возвращались в Москве в связи с советско-германскими отношениями. 26 ноября во время беседы Молотова с Шуленбургом немецкий посол спросил, «не имели ли места какие-нибудь разговоры с турками, которые дали повод для ложных сообщений в печати[465]. Молотов ответил, что никаких разговоров с турками не было, при этом добавил: «Вначале наш полпред, вернувшись в Турцию, имел несколько бесед с Сараджоглу, повторял наши старые формулы, но вскоре и эти беседы были по указанию Наркоминдела прекращены[466].
17 декабря во время очередной встречи Молотова и Шуленбурга немецкий посол затрагивал тему о возможности советского движения в Афганистан, о свержении там правительства и создании базы для нападения на Индию. Как известно, Москва отклонила этот план, ссылаясь на необходимость тщательной и длительной подготовки к таким делам. Неожиданно Молотов заявил буквально следующее: «… хотелось бы знать, имеет ли германское правительство все эти данные, тем более что у германского правительства уже была один раз неправильная информация, касающаяся Турции, когда оно заявляло, что достаточно, чтобы СССР только указал Турции на невыгоду ее соглашения с Англией и Францией — как та откажется от этого соглашения… Я не делаю упрека германскому правительству, так как мы действовали не только на основании Вашей информации, но и на основании своей информации, тем не менее мне это вспоминается»[467].
Итак, Молотов расставил последние акценты и в какой-то мере прояснил всю ситуацию. В принципе договор с Турцией не представлял в тот момент нечто исключительно важное для Советского Союза. Главное состояло в том, что все перипетии вокруг договора должны были ответить на вопрос о степени договоренностей СССР с Германией и ее отношений с Англией и Францией. Договор с Турцией, видимо, помог бы советскому руководству несколько дистанцироваться от Германии и ослабить впечатление о их взаимозависимости перед всем миром. Но в то же время подписание этого договора не было изолированным шагом, он шел бы в неразрывной связке с Тройственным пактом. И подписание советско-турецкого договора, причем публичное, было бы очевидным жестом в сторону Англии и Франции, чего в Москве всячески старались избегать. Кремлевские лидеры, как мы знаем, поддерживали контакты с Англией и Францией, но делали это весьма закрыто и в ограниченных масштабах, особенно относительно Франции.
В то же время был, конечно, большой соблазн для Сталина закрепить советские позиции на южных границах, в районе Черноморских проливов и на Балканах. Видимо, Германии пришлось бы проглотить возможное подписание договора СССР и Турции, но в Москве начали трудные переговоры с Финляндией, только что были подписаны договора со странами Прибалтики и т. п. И во всем этом советские лидеры нуждались в поддержке Германии. Кроме того, опыт прошлого продолжал вызывать недоверие в Москве к «обещаниям» Англии и Франции.