Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 32)
Что касается лидеров Советского Союза, то они в конце 1939 — начале 1940 г. также делали широкие показные жесты. Средства информации получили указания воздержаться от всякой критики Германии и национал-социализма. Ради сближения с Германией Москва пошла на уступки и компромиссы в экономических вопросах, правда добившись, в свою очередь, согласия Германии на поставку военных материалов и образцов оружия. В то же время по конкретным вопросам советские представители часто занимали жесткую линию, выражая неудовольствие теми или иными действиями немецких властей.
Советско-германские отношения после августа 1939 г. имели свою логику, противоречия, внешнюю сторону и скрытый подтекст. В целом Сталин также решал главные цели. Во-первых, он стимулировал межимпериалистические противоречия; СССР оставался как бы в стороне, в то время как Германия и англо-французская коалиция находились в состоянии войны. Во-вторых, Советский Союз активно наращивал влияние в Восточной Европе.
Москва, Лондон, Париж — ни войны, ни мира
Подписание советско-германского пакта произошло буквально через пару дней после очередного заседания военных миссий СССР, Великобритании и Франции в Москве. Заключение договора означало провал переговоров, но возникал весьма существенный вопрос: как будут строиться отношения советского руководства со своими бывшими партнерами по переговорам и как они, в свою очередь, будут реагировать на договоренности СССР с Германией.
Как уже отмечалось, в течение длительного времени советские лидеры испытывали глубокое недоверие к политике Великобритании. Оно особенно усилилось после Мюнхенского соглашения, которое, по мнению Москвы, не только явилось выражением политики «умиротворения агрессора», но и преследовало цель направить его на восток, в сторону Советского Союза.
На сотрудничестве СССР с Францией в начале 30-х годов отрицательно сказался приход к руководству французской внешней политикой П. Лаваля, который не скрывал своего враждебного отношения к Советскому Союзу. И на переговорах в Москве летом 1939 г. Англия и Франция явно не демонстрировали своего желания достичь с ним компромиссного соглашения, что существенно повлияло на отношение Сталина к этим державам. После подписания советско-германского пакта в Москве значительно усилились антибританские и антифранцузские настроения, а в Лондоне и Париже антисоветские, особенно в условиях начавшейся войны Англии и Франции с Германией.
На основании первых откликов на договор можно констатировать, что Лондон все же надеялся на продолжение отношений с Советским Союзом. На Западе опасались, что СССР может стать союзником Германии.
В первые же дни сентября, как мы помним, советское руководство старалось всячески подчеркивать свой нейтралитет и намерение продолжать отношения с другими странами. Несмотря на настойчивые попытки Германии ускорить вступление Красной Армии на территорию Польши, советское правительство не торопилось это делать до тех пор, пока немецкие войска не вышли к Варшаве, а фактически на линию Керзона. При этом зарубежные страны уведомлялись в том, что цель СССР состоит в защите украинского и белорусского населения[311].
Официально секретные протоколы к советско-германскому пакту не были обнародованы, но по многим косвенным данным их основной смысл стал известен, в том числе и английскому правительству. В связи с этим в британском руководстве постоянно муссировался вопрос о том, насколько далеко готово идти советское правительство в своих договоренностях с Германией и не означают ли они и военного сотрудничества двух стран.
Анализ британской политики целесообразно вести по двум направлениям. Сначала обратимся к тому, как она виделась из советского посольства в Лондоне и как официально реагировала на нее Москва (что может быть сделано на основании донесений советского посла в Наркоминдел и ответов Молотова, содержащихся в отечественных публикациях документов). Затем будет рассмотрен процесс выработки британского внешнеполитического курса.
20 сентября, выступая в палате общин, премьер-министр Англии Чемберлен сказал, что пока еще рано выносить суждение о мотивах и последствиях советского движения в Польшу[312].
21 сентября в телеграмме в Москву советский посол в Англии И. М. Майский сообщал: «Самый острый интерес здесь вызывает сейчас вопрос: будет ли СССР снабжать Германию сырьем, продовольствием и всем прочим или не будет? Отсюда чрезвычайное беспокойство, явно наблюдающееся во всех слоях, по поводу наших дальнейших намерений, отсюда боязнь раздражать и тем самым, как здесь часто выражаются, «бросать нас в объятия Германии»[313]. Через два дня британский министр иностранных дел Галифакс пригласил Майского и поставил перед ним те три основных вопроса, о которых упоминалось в предыдущих разделах[314]. Они сводились к тому, как смотрит СССР на нынешнее состояние англо-советских отношений.
26 сентября Молотов направил Майскому телеграмму с ответом советского правительства на поставленные Галифаксом вопросы[315]. Судя по ответу, в Москве действовали осторожно, стремясь успокоить Лондон общими заверениями, не вдаваясь в подробности. Новым элементом было, конечно, предложение начать переговоры о торговле. Как показали дальнейшие события, советское правительство оставляло дверь для контактов с Англией открытой, избегая при этом конкретных дискуссий.
На следующий день Майский докладывал Молотову, что Галифакса не вполне удовлетворили ответы по вопросу о будущем Польши. Британский министр остался доволен согласием на торговые переговоры и интересовался советской позицией в отношении Румынии и Прибалтики[316]. В дневнике Майского приводится более подробная запись его беседы с Галифаксом, в ходе которой британский министр сказал: «Все-таки я никак не могу примирить события последних недель с теми принципами внешней политики, которые были провозглашены г-ном Сталиным на последнем съезде вашей партии»[317].
В те же дни, как отмечалось выше, вопрос о советских акциях в Польше был рассмотрен на заседании британского военного кабинета, решение которого было довольно сдержанным и умеренным. Британское правительство считало даже, что вступление Красной Армии в Польшу может создать трудности в отношениях между СССР и Германией и что линия Керзона предлагалась в свое время именно английским правительством.
Упоминание Галифаксом Румынии и Прибалтики подтверждает мнение, что в Англии имели какие-то сведения о секретных протоколах, ибо в них были обозначены именно эти территории как часть сферы советских интересов. Успокаивая Англию, одновременно, как отмечалось ранее, советское руководство информировало Берлин о контактах Майского в Лондоне, чтобы там не заподозрили Москву в двойной игре и в каких-либо контактах с Англией, о которых Германия могла узнать из других источников.
Столь же сдержанно отреагировали в Лондоне и на советско-германский договор от 28 сентября. Выступая в парламенте в начале октября, Чемберлен заявил, что это соглашение не вносит ничего нового в создавшуюся ситуацию, Англия и Франция не боятся угроз и будут по-прежнему мобилизовывать свои силы для продолжения войны[318]. На этом же заседании парламента известный британский политический деятель бывший премьер-министр Д. Ллойд Джордж заявил, что к решению вопроса о мире следует привлечь «великие нейтральные державы — СССР, Италию и США»[319]. Эти слова Ллойд Джорджа звучали в контексте тех дискуссий, которые происходили в начале октября и были вызваны намеками Гитлера о возможности мирных переговоров, вызвавшими отклики в Англии и других странах.
Тем временем в Лондоне продолжались встречи советского посла с представителями властей и общественности. 7 октября с Майским беседовал У. Черчилль. По его мнению, отношения между двумя странами отравлены недоверием, в частности Англия подозревает СССР в заключении военного союза с Германией. Основные интересы двух стран сейчас нигде не сталкиваются. Шок от советско-германского пакта уже прошел. По словам Черчилля, тот факт, что весь восток и юго-восток Европы находятся вне зоны войны, имеет положительное значение. Англия не имеет оснований возражать против акций СССР в Прибалтике. Как следует из письма Майского, Черчилль доволен, что Балтийские страны включаются в советскую, а не в германскую государственную систему.
В ходе беседы Черчилль подошел к карте и провел черту по линии новой советско-германской границы, северной части Румынии и Югославии и заявил: «Дальше этой черты Германию нельзя пускать ни на Балканы, ни в Турцию, ни к Черному морю, так как затем она потянется к малой Азии, Ирану, Индии… для Англии важна дружба с Турцией, которая должна иметь две протянутые руки — СССР и Англии, и они обе должны закрыть доступ Германии к Черному морю». «Сталин сейчас играет большую игру, — сказал Черчилль, — и играет ее счастливо. Он может быть доволен»[320]. Согласно комментарию Майского, британское правительство, считает Черчилль, принимает заявление о нейтралитете как положительный факт и хочет чтобы это был дружественный нейтралитет. Инициативу Черчилля Майский объяснял тем, что он все больше играет в правительстве руководящую роль, а Галифакс продолжает находиться в состоянии крайнего раздражения против СССР[321].