Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 30)

Зимняя война показала военную слабость Красной Армии, и советское руководство стремилось «выжать» у немцев образцы новых и старых вооружений. Именно этим, видимо, объяснялась настойчивость советского руководства по включению в текст соглашения обязательств Германии по военным поставкам. Понимая, что это вызовет естественную реакцию в Англии и Франции, Москва настояла, чтобы в соглашении было оговорено, что переданные из Германии в СССР образцы вооружения будут держаться в секрете.

Ради достижения поставленных целей Сталин и Молотов были готовы даже выслушивать от немецких представителей среднего ранга нелестные, а иногда весьма жесткие слова и формулировки. В речах советских руководителей по-прежнему не затрагивались идеологические различия двух стран. Напротив, они постоянно говорили о дружбе. Впервые в ходе этих переговоров Сталин употребил слова «взаимная помощь», чего в Москве избегали еще в начале сентября.

В отношении Германии было ясно, что на этой стадии она также нуждалась в сотрудничестве с Россией. Решающие военные операции против Англии и Франции были еще впереди и в Берлине были заинтересованы в дружеском нейтралитете или даже поддержке СССР. По крайней мере как минимум нацистское руководство гарантировало себе свободу рук на Западном фронте, снимая многолетний синдром войны на два фронта. Немецкие представители без труда добились так нужных им поставок зерна, нефти и цветных металлов. В трудные периоды переговоров они не гнушались напоминанием советским лидерам, что те и так уже много получили от Германии (называя Польшу и договора с Балтийскими странами).

Немецкая позиция выглядела прагматичной и порой достаточно циничной. Гитлер и Риббентроп также иногда говорили о новом этапе отношений, но немецкие документы показывают, что на совещаниях и в позиции германского генералитета явно чувствовалось желание не идти слишком далеко в сотрудничестве с русскими. А в целом в ходе переговоров довольно часто ощущались напряженность и скрытая раздраженность обеих сторон.

22 декабря 1939 г. было принято решение об открытии воздушного сообщения между СССР и Германией[285].

В те же дни последовало предложение Берлина о пропуске «на территорию германских интересов» до 60 тыс. беженцев. Речь шла о жителях тех областей Западной Украины и Западной Белоруссии, которые хотели переместиться под контроль Германии. Со своей стороны Москва давала согласие на перемещение на территорию, находившуюся под советским контролем, до 14 тыс. беженцев из зоны германских интересов[286].

Тогда же был рассмотрен вопрос о военнопленных. Именно решением Политбюро еще от 1 октября 1939 г. были созданы лагеря, в которых должны были содержаться лица польской национальности. Любопытно, что военнопленных солдат предписывалось в дальнейшем по договоренности с немецкой стороной отправить по домам. А офицеров и генералов надлежало содержать отдельно, причем вопрос об их возвращении к местам их жительства не предусматривался, в то время как задержанных чехов предусматривалось отпустить, взяв с каждого из них подписку, что они не будут воевать против СССР.

Польских офицеров и генералов предписывалось разместить в лагерях в Старобельске, Осташкове (Калининская область), в Козельске (Смоленская) и в Путивле (Сумская)[287]. В данном случае речь шла о тех самых лагерях, где позднее были уничтожены тысячи польских офицеров (так называемое Катынское дело). 13 октября Политбюро снова вернулось к этому вопросу, определив по предложению Берии практические мероприятия по передаче военнопленных в германскую часть Польши[288].

В советско-германских отношениях обозначились и другие трения. С 27 ноября 1939 г. германское посольство направило ноту Наркоминделу, в которой выражался протест по поводу национализации помещичьих земель на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, в соответствии с решением народных собраний этих территорий от 28 и 30 октября 1939 г., поскольку она касалась и имущества граждан немецкой национальности. Наркоминдел в ответной ноте заявил, что решения о национализации принимались еще до включения этих областей в состав СССР и в этих решениях ничего не говорилось о национализации каких бы то ни было имуществ[289].

11 октября заместитель наркома иностранных дел В. П. Потемкин встретился с Шуленбургом и выразил ему недовольство «паникой и поведением немцев в Прибалтике». Германское правительство закрывает немецкие школы. «Создается впечатление, — сказал советский дипломат, — что немцы рассматривают заключенные нами договора с Эстонией и Латвией как катастрофу, угрожающую их собственной безопасности»[290]. Он заявил, что считает позицию германского правительства неправильной. Она дает пищу враждебной Советскому Союзу иностранной печати, которая уже пишет, что «вместо мира и порядка СССР несет в Центральную Европу и Прибалтийские страны пожар и потрясения»[291].

Шуленбург попытался успокоить Потемкина и согласился с тем, что германскому правительству следует принять меры для успокоения паникеров. 14 октября оно направило в Москву пространный ответ, в котором возложило ответственность на английскую пропаганду. По мнению германских властей, переселение немецкого населения на территории бывших польских областей осуществляется в полном спокойствии в соответствии с московскими соглашениями и займет много месяцев. Советское правительство должно приветствовать такое мероприятие, так как снимаются всякие затруднения для отношений между Германией и СССР и Прибалтийскими государствами[292].

Вопрос по поводу переселения немцев из Прибалтики был предметом специального обсуждения на Политбюро ЦК ВКП(б)[293]. В дальнейшем он снова поднимался в ходе контактов советских и германских представителей.

Значительный интерес представляет также состояние советско-германских отношений в целом, их оценка обеими сторонами и в других странах. Обратимся к некоторым фактам.

Еще 9 октября советский посол в Италии докладывал в Москву о реакции Чиано на его встречу с Гитлером. По его словам, Гитлер и Риббентроп рассыпались в восторженных комплиментах по адресу Сталина и выражали абсолютную уверенность в прочности, солидности и взаимной искренности советско-германской дружбы[294]. В одной из телеграмм посол писал, что у Чиано создалось впечатление, будто Гитлер готов в угоду Сталину переименовать свою партию из национал-социалистской в национал-большевистскую. Трудно сказать, чего было в этих отзывах больше — наивности или же (что более вероятно) желания Гитлера через Чиано вызвать определенное отношение к Германии.

Следуя намеченной линии, Москва также подчеркивала свою доверительность Гитлеру. Так, 19 октября в беседе с Шуленбургом Молотов информировал его о беседах Майского в Лондоне с Иденом, Черчиллем и Батлером. По мнению Молотова, именно Батлер намекал на возможность заключения мира с Германией. Шуленбург просил уточнить, насколько такая возможность реальна[295].

Однако это не исключало мелких и более серьезных «стычек» и выражения недовольства. 26 октября Молотов в беседе с Шуленбургом отрицательно отозвался о намерении Германии осуществить контроль над торговыми судами Латвии, Эстонии и Финляндии и входом в Рижский и Финский заливы[296]. По мнению наркома, предполагаемый контроль затрагивает зоны военно-политических интересов России и потому создает большие неудобства. Молотов фактически не принял объяснений Шуленбурга и просил германское правительство отменить свое решение[297]. Советское правительство расценивало это также как демонстрацию Германии в поддержку Финляндии, которая может стать «причиной срыва советско-финских переговоров». На следующий день советский посол в Берлине заявил, что Германия приняла решение отодвинуть границу торговой войны (речь идет о борьбе против контрабанды), но по существу продолжает эту войну[298].

13 ноября состоялась обстоятельная беседа Молотова с Шуленбургом и среди прочих вопросов снова была обсуждена тема о зонах германского контроля в Балтийском море. Шуленбург сказал, что германское правительство «полностью идет навстречу пожеланиям СССР о перенесении германского морского контроля на Балтике в более западную ее часть, но оставляет за собой принципиальное право вести борьбу с военной пропагандой». Молотов согласился, но при этом твердо заявил, что «граница советского влияния в Балтике лежит на широте южной границы Литвы, а вопрос о морской границе не теоретический, а военный вопрос. Советские интересы на Балтике должны быть учтены германским правительством». Шуленбург подтвердил, что все будет сделано согласно желанию советского правительства[299]. И на этом вопрос был исчерпан.

Весьма характерно, что, казалось, столь мало значительный эпизод вызвал резкую полемику и болезненную реакцию в Москве. Видимо, в Кремле увидели в действиях Германии желание повлиять на столь трудно проходившие советско-финские переговоры и, может быть, подкрепить финскую неуступчивость к требованиям Советского Союза. Сталин не хотел никаким образом допускать Германию в сферу советских интересов, определенную секретным протоколом к договору от 23 августа 1939 г. И этот случай снова показал, что за общими словами о дружбе возникали острые разногласия, которые обе стороны, исходя из своих интересов, старались преодолевать.