Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 27)

26 октября советские представители также из разных ведомств и организаций во главе с наркомом Тевосяном и «генералом от артиллерии» Савченко прибыли в Берлин[242]. В самый канун их отъезда Шуленбург имел разговор с Микояном о транзите на кораблях иностранных сырых материалов через черноморские порты. Микоян сообщил, что советская сторона в принципе согласна на это, но необходим «камуфляж» (речь шла, в частности, об использовании Одессы и затем отправке в нейтральные порты, может быть, болгарские или румынские)[243]. В следующей телеграмме в Берлин от 1 ноября снова поднимался вопрос о транзите и опять упоминались слова Микояна о процедуре «германо-советской конспирации»[244].

Через несколько дней Шуленбург сообщает Риттеру и Шнурре в Берлин о своем разговоре с Молотовым. «Если Германия благосклонно встретит пожелания советской экономической делегации и будет достигнуто соглашение о поставках в СССР, то советское правительство, — заверил нарком, — будет готово согласиться оплатить за транзит в рейхсмарках. Это сможет покрыть весь германский транзит через СССР в торговле из Ирана, Афганистана, Дальнего Востока и из Румынии»[245]. Молотов также сообщил о решении транспортировать морским путем в Германию «несколько миллионов тонн железной руды с 35 — 40-процентным содержанием железа при условии, что это будет сопровождаться ответными поставками. И, наконец, советское правительство готово начать экспорт зерна и нефтяных продуктов в Германию, чтобы показать свою добрую волю и в надежде, что поставки к нам также последуют в ближайшее время[246].

Во время пребывания в Берлине группы во главе с Тевосяном возникло некоторое замешательство. Савченко отметил, что немецкие власти отказываются показывать советской делегации различные виды вооружений. По словам Риттера, речь шла о секретах, которые немцы не хотели раскрывать. Риттер написал об этом специальное послание Шуленбургу. Он просил сообщить Молотову, что русские в целом имели в Германии такие возможности, которые не предоставлялись до этого другим иностранцам. Они увидели не только все то, что уже имеется на вооружении немецкой армии, но также и то, что еще находится в стадии разработок.

Как свидетельствует меморандум статс-секретаря Вайцзекера, фельдмаршал Геринг, адмирал Рэдер и генерал-полковник Кейтель (независимо друг от друга) говорили ему, что русская делегация хотела слишком много знать о немецких военных материалах. По словам Кейтеля, мнение фюрера было следующим: материалы, постоянно поставляемые в войска, могут быть представлены русским; что из них подлежит продаже, мы будем решать сами, а образцы вооружения, находящиеся в стадии разработок или секретные, не должны показываться русским[247]. Немецкий представитель заверял советские власти через Шуленбурга, что все проблемы будут решены, хотя и отмечал завышенный характер их требований[248].

Прошло всего несколько дней, и Шуленбург телеграфирует в Берлин о «сильном» протесте советским официальным лицам в связи с вопросом об изменениях в линии железной дороги между Львовом и Перемышлем. Он жалуется на то, что заместитель наркома Потемкин, не разобравшийся в деле, делает безответственные заявления. Изменений в железнодорожной колее требуют и те в Германии, кто связан с импортом советской нефти[249].

Тем временем подходило к концу длительное пребывание в Германии делегации во главе с Тевосяном. Вернувшись в Москву 29 ноября, Тевосян и Савченко представили на следующий день перечень советских заказов, которые предполагалось разместить в Германии. Он включал в себя военные материалы, машины и промышленные изделия. Политбюро ЦК ВКП(б) продолжало рассматривать и утверждать различные виды оборудования, которые Москва хотела бы закупать в Германии[250].

2 декабря список советских заказов был рассмотрен в германском министерстве экономики. В меморандуме, составленном Шнурре, отмечалось, что фюрер рассмотрел лист советских заказов и согласился на их поставку в СССР[251]. Окончательное подписание соглашения по этому поводу должно было произойти на встрече между Риттером, Шнурре и Молотовым. Было решено, что если не удастся договориться с Молотовым, то необходимо встретиться со Сталиным[252].

8 декабря Риттер подготовил меморандум о торговле с Россией, имея в виду, что поставки железного оборудования для России оцениваются примерно в 70 тыс. т в месяц (из общего количества в 185 тыс. т). Фельдмаршал Геринг одобрил этот расчет в специальном письме министру экономики[253]. Судя по меморандуму, этот вопрос активно обсуждался в немецком руководстве. Это решение фигурировало как решение Геринга — Функа (министр экономики).

11 декабря Риббентроп встречался с советским послом А. А. Шкварцевым и в ходе беседы касался вопроса об экономических связях. Риббентроп настойчиво стремится провести мысль, что германское правительство делает все возможное, чтобы удовлетворить советские заказы на военные и прочие поставки, но нельзя забывать, что Германия ведет войну и некоторые из них просто нереальны. Германский министр выражал надежду на скорое заключение общего соглашения в Москве. Советский посол заверил Риббентропа, что вся информация, привезенная советской делегацией, будет держаться в секрете[254].

В тот же день Риттер посылает телеграмму послу Шуленбургу и просит довести до сведения Микояна или Молотова следующее: советская сторона после нескольких недель инспекций представила список военных заказов, который вызвал в Берлине огромное удивление. По подсчетам они составляют более 1 млрд марок и включают почти все современные материалы, в том числе те, что находятся в стадии разработки. Кроме того, добавлены еще товары из предшествующих списков на сумму 300 млн марок и выражена просьба осуществить многие заказы до конца 1940 г.

В итоге советские требования исчислялись в сумме почти 1,5 млрд марок. Риттер обращает внимание на расхождения этих требований с кредитным соглашением от 19 августа 1939 г. и содержанием писем между Молотовым и Риббентропом от 28 сентября. В итоге возникла серьезная диспропорция между пожеланиями советской и немецкой сторон явно в пользу Советского Союза.

Сначала немецкие представители предлагали ограничиться компенсацией за поставки хлопка, никеля и т. д. на сумму 58 млн марок, но Микоян отклонил это. Риттер настаивал, что советские требования идут вразрез с соглашением Молотова-Риббентропа, одобренным Сталиным. В целом, заключает Риттер, ситуация находится в противоречии с упоминаемыми документами. По его мнению, продолжать обсуждение этого вопроса в Берлине бессмысленно, поэтому он предлагает продолжить их в Москве уже на предстоящей неделе. При этом рекомендует Шуленбургу исходить из того, что было согласовано со Сталиным. Риттер просит далее сообщить в Москве, что поведение советской комиссии испытывает терпение германских генералов и адмиралов, которым подобные действия напоминают методы Межсоюзной комиссии по контролю над разоружением после поражения Германии в Первой мировой войне[255].

19 декабря Риттер и Шуленбург направили в Берлин информацию о своей беседе с Микояном, который настаивал на германских компенсационных поставках. Риттер сообщал Риббентропу, что ввиду такой позиции Микояна он намерен позвонить Молотову с тем, чтобы привести переговоры к той линии, которая соответствовала бы духу писем между Риббентропом и Молотовым 28 сентября[256].

На следующий день Риббентроп информировал Риттера о своем полном согласии с его оценками и предложениями и просил, используя влияние Молотова, вернуть переговоры к основе, согласованной в письмах от 28 сентября, а также передать наркому, что он очень удивлен поведением Микояна[257].

22 декабря состоялась встреча Молотова с послом Шуленбургом, на которой позиции обеих сторон были предельно ясно изложены. Шуленбург сразу же начал с того, что переговоры идут намного хуже, чем ожидалось. И главный пункт разногласий, по его мнению, состоял в неправильном истолковании советской стороной термина «промышленные поставки», упомянутого в обмене письмами от 28 сентября. Он жаловался на Микояна, говорил о его явном отходе от договоренностей между Молотовым и Риббентропом.

Молотов сказал, что находится в курсе возникших трудностей и прекрасно помнит, что во время переговоров с Риббентропом речь шла и о военном сотрудничестве. Термин «промышленные поставки», по его словам, появился только из соображений секретности, так как обмен письмами должен был быть опубликован и не следовало обнародовать перед всем миром факт военного сотрудничества и поставки вооружения и военных материалов из Германии в Советский Союз. Молотов занял более умеренную позицию, заявив, что СССР готов подойти к этому вопросу не столь категорично, например, вместо упомянутых трех крейсеров готов ограничиться только одним. Советское правительство стремится к реализации своих пожеланий на все 100 %, но одновременно не одобряет неблагоприятную реакцию германской стороны на переговорах. В заключение он снова напомнил слова Риббентропа о дружеском сотрудничестве обеих стран в военной области.

Шуленбург, в свою очередь, также «дал задний ход», сказав что Германия не отказывается от некоторых военных поставок, но затем вернулся к тактике Микояна, который придерживается позиции «всё или ничего». Молотов защищал Микояна, говорил о необходимости доброй воли с обеих сторон и сообщил, что в соответствии с пожеланием германской стороны готов встретиться с Риббентропом и Шнурре в Кремле на следующий день с участием и Микояна[258].