Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 23)

Следует подчеркнуть, что, закрепляясь в Литве, Латвии и Эстонии, СССР усиливал свое влияние, ограничивая продвижение Германии на Восток, и, как казалось советскому руководству, обеспечивал свою безопасность на своих северо-западных границах.

В контексте современных дискуссий, в том числе и с участием историков стран Балтии, можно отметить, что договора о взаимопомощи (хотя и с использованием политического давления Москвы) были подписаны официальными представителями Прибалтийских государств после решений, принятых их руководством, в условиях (как отмечают ряд историков этих государств) отсутствия каких-либо иных реальных альтернатив[209].

Новые партнеры или союзники? Сентябрь 1939 — весна 1940 года

Взаимоотношения с Германией после августовского пакта заняли главное место в советской внешней политике. Они развивались по двум основным направлениям. Во-первых, в тот период шло активное становление новых ориентиров в отношениях с Германией в экономической, политической, военной и даже идеологической сферах. Во-вторых, советское руководство реализовывало положения секретного протокола, обеспечивающие советское присутствие в Восточной Европе, прежде всего в Польше и Прибалтике. Постепенно в Москве готовились к аналогичным действиям в отношении Финляндии. По всем этим вопросам, естественно, происходили оживленные советско-германские контакты. Советский Союз нуждался в немецкой поддержке своих действий в этом регионе.

Ситуация, возникшая в результате договора от 23 августа, требовала от Москвы выработки определенной политической линии в подходе к отношениям с Германией. При этом необходимо было учитывать многие факторы. В течение ряда лет Москва осуждала германский фашизм, на это были ориентированы все идеологические ведомства и средства информации. Поскольку германский режим и после подписания пакта оставался неизменным, советское руководство должно было как-то объяснить свой новый курс. Конечно, можно было ограничиться чисто прагматическими действиями, решая конкретные внешнеполитические задачи. Но Кремль был заинтересован в долгосрочной перспективе.

В российских архивах нет большого массива документов, которые позволили бы проанализировать процесс выработки позиций в отношении Германии в сентябре — октябре 1939 г. В целом в Кремле были удовлетворены ходом событий после подписания августовского договора с Германией. Советские войска фактически без единого выстрела вернули себе часть территории Польши, населенные украинцами и белорусами; Прибалтийским странам были предъявлены требования, и первые же отклики из Таллинна показали, что запланированное заключение договора с Эстонией было близко к завершению.

Во второй половине сентября, особенно после вступления Красной Армии на территорию Польши, естественно, встал вопрос о демаркации новой советско-германской границы. Формально именно этот вопрос был поводом для очередной встречи. Но он не мог быть причиной для обязательного визита в Москву деятеля столь высокого ранга, как Риббентроп. Вопрос о демаркации оказался второстепенным, а на первый план выдвинулись иные политические проблемы.

И все же конкретные переговоры по поводу точной границы между Германией и Советским Союзом, проходившие между 18 и 22 сентября, послужили формальным поводом для телеграммы Риббентропа Шуленбургу 23 сентября. В ней, касаясь проблемы границ Рейха на Востоке, Риббентроп впервые упоминает о том, что «хорошо бы пригласить Молотова в Берлин», но если это невозможно, то он готов сам приехать в Москву, и далее указывает возможные конкретные даты — 27 или 28 сентября[210].

Таким образом, история как бы повторялась спустя один месяц. В августе вопрос о визите Риббентропа в Москву решался буквально в течение двух — трех дней и теперь был решен 24–25 сентября, поскольку Молотов ответил, что не сможет в ближайшее время поехать в Берлин.

Судя по германским документам, между 23 и 27 сентября в Берлине оживленно обсуждались новая граница и текст совместного германо-советского коммюнике. Берлин постоянно связывался с Шуленбургом, который почти ежедневно контактировал с Молотовым и Сталиным. И именно для окончательного согласования и подписания документов Риббентроп прибыл в Москву вечером 28 сентября.

Разумеется, участники предстоящих переговоров понимали, что речь будет идти прежде всего о ситуации, возникшей после завершения польской кампании. В связи с демаркацией новой советско-германской границы накануне переговоров встал вопрос и более серьезного политического свойства. Он касался судьбы Литвы. В договоре от 23 августа этот вопрос был лишь обозначен и фактически оставлен до последующего решения.

20 сентября Молотов в беседе с Шуленбургом предложил обсудить судьбу Польского государства[211]. Через несколько дней в ходе очередной встречи с германским послом он предлагает рассмотреть вопрос об «изменении границы сферы интересов с целью «обмена» Восточной Польши на Литву»[212]. В Москве, видимо, усматривали такую возможность во время августовских переговоров и в ходе контактов в сентябре.

Несмотря на настойчивые рекомендации Гитлера, чтобы Красная Армия вступила и на территории Восточной Польши, Кремль проявлял осторожность, ограничиваясь территориями, населенными украинцами и белорусами, взяв в качестве рубежа реки Нарев, Западный Буг и Сан. Сталин, следуя своей общей линии, не хотел продвижения до Вислы, чтобы не создавать в мире впечатления о новом разделе Польши. Но теперь, в 20-х числах сентября, после взятия немцами Варшавы и вступления советских войск на территорию Польши, Москва посчитала для себя возможным снова заняться территориальными вопросами. На этот раз речь шла о включении Литвы в сферу советских интересов. В Кремле намеревались сделать это, во-первых, обменяв, как мы уже отмечали, часть Восточной Польши на Литву, и, во-вторых, передав Литве Виленский край (с г. Вильно) с соответствующей компенсацией Германии.

Во время предстоящей встречи в Москве Германия должна была решить этот вопрос, поскольку, как это видно из немецких документов, в сентябре в определенных кругах Берлина существовало мнение о возможности перехода Литвы под немецкое покровительство[213]. Таким образом, вопрос о демаркации советско-германской границы приобретал на переговорах политический характер и связывался со всей ситуацией в Восточной Европе, включая Прибалтику после ликвидации Польского государства. Можно предположить, что решение Берлина о визите Риббентропа в Москву было обусловлено прежде всего желанием обсудить с советским правительством общую ситуацию в Восточной Европе и в мире и перспективы германо-советских отношений.

Итак, 27 сентября в 18 час. самолет Риббентропа приземлился в Москве и с 22 час. этого дня до 3 час. ночи 28 сентября проходила его встреча со Сталиным и Молотовым в Кремле. По данным Архива МИД России, в Москве не существует протокола переговоров, и исследователи имеют дело с записью, которую вел советник германского посольства в Москве Хильгер, причем она была обнаружена не в архивах германского МИД, а в личном архиве посла Ф. Шуленбурга[214]. Согласно этой записи Риббентроп начал встречу с подробного изложения ситуации на Западном фронте. По мнению германской стороны, до настоящего времени ни англичане, ни французы военных действий не ведут. В то же время немецкий министр заверил советских руководителей, что германская «укрепленная линия представляет собой величайшее сооружение такого рода, которое когда-либо было построено. Эта укрепленная линия идет вдоль всей западной германской границы, включая границу с Бельгией и Голландией. Германия чувствует себя за этой линией в абсолютной безопасности»[215].

Далее Риббентроп перешел к главным пунктам переговоров:

1. Дальнейшее формирование германо-советских отношений.

2. Вопрос окончательного начертания границы.

3. Проблема Прибалтики, которой, по всей видимости, в настоящее время занимается советское правительство[216].

По первому вопросу Риббентроп изложил общую позицию фюрера. Германское руководство поставило в центр общих интересов двух стран их отношение к Англии. В откровенной форме Риббентроп сказал о первоначальном желании Германии иметь дружественные отношения и договоренности с Англией, но после того как Англия отклонила немецкие намерения, фюрер принял решение сделать выбор в пользу Советского Союза, и это решение «является непоколебимым».

Германский министр не упомянул в тот момент об идеологических разногласиях между двумя странами, но отметил, что, несмотря на это, «возможны действительно длительные дружественные отношения между Германией и Советским Союзом. Реальные интересы обеих стран при точном их определении исключают возможность принципиальных трений». Германия приобрела большую территорию Польши; Советский Союз получил выход к Балтийскому морю и установил связь с близкими по крови белорусами и украинцами. По словам Риббентропа, фюрер не стремился к «безбрежным территориальным завоеваниям», а СССР настолько велик, что у него не может быть никаких стремлений вмешиваться в немецкие территориальные дела. Тем самым заложен фундамент для пассивного баланса взаимных интересов.