Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 69)

Глава 7

ИЗМЕНЕНИЯ В СИСТЕМЕ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVII — НАЧАЛЕ XVIII ВЕКА

Вестфальский мир 1648 г., хотя и не привел к коренной перестройке политической карты Европы, зафиксировал глубокие сдвиги во всей системе международных отношений. Точнее, дело шло о создании новой системы международных отношений, которая просуществовала в целом почти полтора века — несмотря на происходившие за этот период войны, притом войны, вовлекавшие в свою орбиту почти все государства континента и приведшие к значительному изменению границ между ними или даже исчезновению некоторых из них с карты Европы. Перестройка системы международных отношений была прежде всего следствием их деидеологизации. Сошел с исторической арены лагерь контрреформации, возглавлявшийся габсбургскими государствами и претендовавший на установление вселенской католической монархии, а это, в свою очередь, привело к распадению противостоящего ему антигабсбургского лагеря. Взаимоотношения между европейскими государствами перестали быть опосредованными их отношением к лагерю, к которому они принадлежали, а поскольку речь идет о лагере контрреформации — к господствующей его силе — австрийским и испанским Габсбургам. Из внешнеполитических целей правительств исчезли идеологические задачи — подавление «ереси», утверждение религиозного конформизма в региональном или даже континентальном масштабе, объективно бывшие стремлением к экспорту социальной и политической реакции.

Вместе с тем естественно отпала и необходимость противодействия этим стремлениям. Государственные интересы, которые ранее нередко выступали прикрытыми религиозными и другими идеологическими мотивами, теперь представали без этой порой мистифицирующей и искажающей их оболочки.

Однако деидеологизация международных отношений означала не только отбрасывание отжившей формы, она вызвала существенные изменения всей структуры этих отношений. Восстановление без идеологических подпорок прежних, потерпевших крушение планов создания вселенской монархии оказалось не под силу даже наиболее мощной из европейских держав. Их сменили планы утверждения не господства, а относительно преобладающего положения в Западной Европе, которые, однако, встретили быстро нараставшее противодействие со стороны государств, еще недавно принадлежавших к различным лагерям. Идеологические мотивы потеряли прежнее значение как для феодально-абсолютистских, так и для раннебуржуазных государств. Столкновения между раннебуржуазными государствами, прежде сдерживавшиеся угрозой со стороны реакционного габсбургского блока, теперь проявились с полной силой, отражая интересы нового восходящего слоя — буржуазии.

Религиозные споры, отражавшие в конечном счете противоборство между феодальным и идущим ему на смену капиталистическим строем, теперь были фактически исключены из сферы межгосударственных отношений. Однако продолжавшаяся экономическая борьба между старым и новым строем еще не получила и теперь прямого, лишенного религиозных покровов выражения на международной арене. Она лишь в весьма ограниченной степени была осознана современниками, тем более что в раннебуржуазных государствах еще не сложилось господство буржуазии в ее чистых, развитых формах. В то же время правительства феодально-абсолютистских стран, исходя из собственных целей, пытались в определенной степени отстаивать внешнеполитические интересы «своей» буржуазии.

Разумеется, все эти новые тенденции не исключали остаточного воздействия старых конфликтов, отдельных локальных попыток подкрепить религиозными или другими идеологическими мотивами различные внешнеполитические цели, строить планы антиреволюционного интервенционизма. Требования установления религиозного униформизма перестали накладывать определяющий отпечаток на международные отношения. Тем не менее роль религиозного фактора не была целиком сведена на нет. Преследование гугенотов во Франции после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта способствовало сплочению протестантских государств. Английская королева Анна в начале XVIII в. призывала своих католических союзников проявлять терпимость к их протестантским подданным, даже когда такие просьбы путали карты британской дипломатии. А австрийский император Леопольд I, в свою очередь, не скрывал неприязни к «еретикам», с которыми он был принужден вступать в союз.

В отличие от религиозных династические интересы в большей мере сохранили влияние на поведение держав. В какой-то мере династические притязания даже целиком приняли на себя функцию идеологического обоснования торговых и стратегических интересов, которую они раньше делили с религиозными мотивами внешней политики. При этом удельный вес династических мотивов был значительно выше в абсолютистских, чем в раннебуржуазных государствах, где они действительно были сведены к роли юридического и пропагандистского прикрытия реальных внешнеполитических целей. Защита интересов господствующего класса и — в его понимании — государственных интересов неизменно определяла действия дипломатии, то принимая форму отстаивания династических или религиозных целей, то, наоборот, отбрасывая их в сторону как ставшую в том или ином случае ненужной внешнюю оболочку подлинных мотивов, намерений и задач внешней политики.

В 1660 г. после реставрации Стюартов Карл II не только отказался от союза с испанским королем Филиппом IV, оказывавшим ему поддержку в годы эмиграции, не только пренебрег своими тайными симпатиями к католицизму, но и вступил в союз с Португалией, которая в 1640 г. отделилась от Испании, но продолжала считаться в Мадриде законным владением испанской короны. Филипп, несмотря на весь свой многолетний дипломатический опыт, был приведен в оцепенение подобным цинизмом и горестно писал: «Бог покарает этот зловредный союз, потому что один из его участников восстал против своего бога, а другой — против своего короля».

Однако эти жалобы очень мало стоили, когда подданные «восставшего против своего бога» Карла II рассчитывали благодаря поддержке восставших против Филиппа португальцев извлечь выгоды от торговли с португальскими колониями. А Мадрид, в свою очередь, сблизился с голландскими «еретиками», против которых вел войну в течение 80 лет. Голландские военные корабли в 1661 г. прикрывали испанский серебряный флот, доставлявший драгоценные металлы из колоний в Америке, от нападения англичан. Голландцы стали строить военные корабли для Испании. Голландские купцы получили привилегии в торговле с испанскими владениями. Во время второй англо-голландской войны в Европе предрекали даже вооруженный конфликт между Англией и Мадридом, неофициально вступившим в союз с Гаагой. В 70-е годы Испания держала сторону Нидерландов в войне против Людовика XIV, формально требовавшего свободы отправления католического культа на голландской территории, как раз того, чего Мадрид тщетно пытался вооруженным путем добиться в предшествующие десятилетия. Династические интересы, когда они служили лишь внешним выражением государственных интересов, могли побуждать и к поддержке выступлений против «законных» монархов в других странах.

Деидеологизация международных отношений способствовала тому, что были отброшены оказавшиеся неосуществимыми цели уничтожения и подчинения противника, которые преследовал лагерь контрреформации. Внешнеполитические цели потеряли прежний максималистский характер, стали более реалистическими. Это, в свою очередь, заметно изменило характер войн — даже в наиболее крупных из них, в которых участвовали все главные европейские державы, цели столкнувшихся коалиций были сравнительно ограниченными, как правило, не включали полного сокрушения неприятеля. Вместе с тем в подавляющем большинстве этих войн полностью отсутствовала прогрессивная освободительная тенденция, которая была присуща борьбе антигабсбургских держав против лагеря контрреформации в предшествующую историческую эпоху.

С середины XVII в. отмечалось быстрое возрастание хозяйственного значения колоний раннебуржуазных государств и Франции с ее расширяющимся капиталистическим укладом. Именно тогда эти государства превратились в крупные колониальные империи. Эксплуатация их заморских владений становилась экономически значительно более важной, чем прежние усилия Голландии и Англии путем захвата испанских торговых кораблей перераспределять в свою пользу богатства, извлекавшиеся Мадридом из своих колоний в Новом Свете. На смену голландско-испанской борьбе за колонии, к которой лишь эпизодически присоединялись другие государства, приходило многостороннее острое соперничество ряда западноевропейских стран — особенно между самими раннебуржуазными государствами, а также между ними и Францией. Объектом противоборства становились не только собственные владения этих стран, но и необъятные территории, принадлежащие ослабевшей Испании и Португалии. Борьба за колонии оказывалась многими нитями переплетенной со столкновениями всех этих держав на Европейском континенте.

Абсолютистские правительства, утверждение которых было прямым следствием исторических закономерностей развития феодальной формации в Европе, являлись государственной формой власти, верховный носитель которой обладал относительно наибольшей автономией по отношению к господствующим слоям. В глазах современников и апологетов абсолютизма, как и критиковавших многие его стороны идеологов Просвещения, вся история нередко представала следствием честолюбия и капризов королей, интриг фаворитов и фавориток и карьеристских расчетов министров. В известном смысле и в известной мере это даже отражало действительное положение вещей, особенно поскольку дело шло о сфере межгосударственных отношений, о дипломатии и внешней политике.