Александр Чубарьян – Европа нового времени (XVII—ХVIII века) (страница 68)
Известная осторожность правительства в политике на территориях, населенных другими народами, сказалась на условиях вхождения их в состав России. Обычно (по крайней мере, на первых порах, а иногда и довольно долго) царизм не посягал на внутреннюю жизнь того или иного народа, сохраняя бытовавшие там порядки. Так было, например, после воссоединения Украины с Россией, когда для новой «государевой вотчины» оставили гетманское управление. Города Украины и Белоруссии получили разрешение сохранить действующее в них магдебургское право. Власти запрещали русским служилым людям закрепощать казаков и «белорусцев пахотных людей». Но одной рукой поддерживая горожан и крестьян в этих районах, царизм в качестве компенсации шляхте, изгнанной оттуда, выделил 200 тыс. руб. Когда в границах России очутились прикочевавшие из степей Центральной Азии калмыки, они получили дозволение занять своими улусами значительные территории на юго-востоке России. Здесь возникло автономное Калмыцкое ханство, правители которого являлись полновластными хозяевами в улусах. Карелы переселялись в Россию из Финляндии. Районы Среднего Поволжья в XVII в. знали так называемые «татарские избы» — местные учреждения, где решались дела нерусского населения, совершались земельные и иные сделки, употреблялся свой язык.
Правительство поддерживало меры православного духовенства по христианизации нерусского населения. Но в тех случаях, когда дело доходило до широких конфликтов, грозя вспышкой восстания, оно дезавуировало действия местной администрации, подчеркивая свою веротерпимость.
Даже в тех случаях, когда царизм пытался ввести ограничения в торговый обмен с «иноземцами», запретив, например, продажу им металлов, изделий из них, оружия, — это не имело эффекта. Русские торговцы мало считались с такими запрещениями, о чем знало само правительство, отмечая в одной из грамот 1675 г.: «За Уралом… объявились у многих башкирцов… пищали, винтовки многие», причем башкиры «пищальной-де стрельбе изучились, а лучную стрельбу покинули»[85]. Вероятно, здесь допущено преувеличение распространенности огнестрельного оружия у кочевников, но сам факт достоин внимания. Что же касается торговли в более широком плане, то царская власть порой шла на освобождение «иноземцев» — подданных России — от уплаты таможенных сборов (например, башкир).
Наблюдения современников вполне согласуются с данными других источников об усиления роли не только центральной власти, но и лично царя. Котошихин, сопоставляя Алексея Михайловича с его отцом, писал: «Царь Михайло Федорович, хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего». Что же касается его сына, то он действительно самодержец «и государство свое правит по своей воли»[86]. Посол герцога Тосканского Я. Рейтенфельс отметил, что бояре, высшее духовенство «все полагают на мудрость царя и предоставляют ему полную власть выбирать и решать, как ему угодно, как единственному и высшему издателю законов»[87]. В записках личного врача царя Алексея Михайловича С. Коллинса говорится о намерении Алексея Михайловича «ходить и осматривать бумаги дьяков своих, чтобы видеть, какие дела решены и какие просьбы остаются без ответа». Он же писал о широком потоке притекающей информации от множества шпионов[88].
Царь при жизни хотел закрепить преемственность династии посредством широковещательных мер в связи с совершеннолетием старшего сына Алексея в 1667 г. По этому случаю состоялась торжественная церемония в столице, дворяне получили придачу к своим поместным и денежным окладам. Алексей Михайлович и в малолетство этого сына стремился внушить всем особыми распоряжениями, что в его отсутствие грамоты будут составляться от имени царевича, а отписки должны поступать на имя наследника.
Долгое время в историографии с легкой руки официальных ее представителей дореволюционного времени господствовало представление о царе Алексее Михайловиче, как о «тишайшем». Рисовался идеализированный образ богобоязненного, кроткого и доброго государя. Между тем очевидцы иначе описывали поступки и характер этого монарха. Англичанин С. Коллинс вспоминал случай, когда Алексей Михайлович ударом жезла в грудь наповал сразил челобитчика-дворянина, пытавшегося вручить ему свою просьбу. А. Мейерберг, посол Империи, сообщал о весьма бесцеремонном обращении Алексея Михайловича со своим тестем боярином И. Д. Милославским. Тот от державного зятя не раз «отведал тряски за волосы на голове и бороде, кулачных тузов». Однажды царь в сердцах пинками выгнал Милославского с заседания боярской думы и сам запер за ним дверь[89]. И, как уже отмечалось, в конфликте с патриархом Никоном царь проявил все что угодно, только не кротость нрава. Есть свидетельство, согласно которому еще до открытого разрыва царь позволил себе во время службы Никона в Успенском соборе произнести в адрес патриарха совсем не подобающие моменту слова, прервав его окриком. Он с особым почтением относился к Ивану Грозному, которого почитал образцовым правителем. Царь любил рассказы о старине, держал при дворце для этой цели ветхих столетних старцев. Развлечения Алексея Михайловича также не всегда были тихими и безобидными. В одном из своих писем он с упоением описывал сцену охоты любимого сокола на уток, в другом сообщал: «Тем утешаюся, што стольников беспрестани купаю ежеутр в пруде… человека по четыре, и по пяти, и по двенадцати». Невольные купальщики, правда, не оставались в накладе: их после «водных процедур» ожидало царское угощение. Поскольку царь прибегал к этой потехе в наказание за опоздание служилых на смотр, те нередко намеренно опаздывали, чтобы доставить удовольствие монарху и попасть в поле его внимания.
Если окинуть взглядом правительственную политику времен Алексея Михайловича, то нельзя не заметить, что она в ряде случаев представляла собой как бы прообраз, подступы, элементы будущих деяний его великого сына. В отечественной историографии вопрос о предпосылках петровских преобразований поставлен давно. Ученые подтвердили и развили тезис об исторической обусловленности реформ Петра I, их глубоко национальных корнях. И в самом деле об этом говорят многочисленные факты.
Предвестником регулярной армии Петра I были полки «нового строя», начало которым на русской почве было положено еще во время Смоленской войны 1632–1634 гг. Впоследствии эта военная сила занимала все более заметное место в составе войска России, постепенно оттесняя поместное дворянское ополчение. Для обучения личного состава этих полков широко практиковалась распространенная по всей Европе вербовка на службу иностранцев — младших и особенно старших офицеров. Мейерберг записал: «Этих иноземцев набралась такая пропасть в Москву на царскую службу из Германии, Батавии (так! — Авт.), Англии, Шотландии и других стран: в 1662 г. кроме двух полных генералов и двух генерал-майоров, я мог бы прочитать записанные в моей памятной книжке имена более ста иностранных полковников… и назвал бы почти бесчисленное множество капитанов и прапорщиков. Всем им Алексей (т. е. царь. —
Последнее свидетельство указывает на весьма важное обстоятельство: в России наемников содержали и в мирное время, что для других стран Европы было необычным.
Комплектование войск за счет мобилизации тяглых людей по определенной разверстке («даточные люди») широко применялось в годы войны с Речью Посполитой. Такие наборы проводились неоднократно и напоминали рекрутскую повинность времен Петра I, ставшую системой более чем на полтора столетия.
Династические осложнения после смерти юного царя Федора Алексеевича (1682 г.) не способствовали последовательному продолжению перемен в военной организации России. Но короткое правление Федора показало, что наметившаяся тенденция продолжается. В 1680 г. была осуществлена военно-окружная реформа, сыгравшая известную роль в совершенствовании вооруженных сил. Тогда же принимаются меры по упорядочению центрального управления войсками.
Известны также меры правительства царя Алексея Михайловича по созыву в Москву для казенных надобностей в условиях войны ремесленников разных специальностей из различных районов России. Так, из Тихвина и Новгорода было указано в 1665 г. выслать кузнецов и мастеров ствольного дела, в 1663 г. из церковных владений Вологодской епархии затребовали скорняков и портных. Собирали подводы из монастырских владений по разнарядке в том же году. Правительство не останавливалось перед решительными мерами реквизиции денег из казны тех же монастырей. Архимандрит Тихвинского монастыря получил царскую грамоту, в которой прямо указывалось: «Ведомо нам учинилось, что у вас в монастыре есть деньги многие. И мы указали взяти у вас из монастыря на жалованье нашим ратным людям денег 10 тысечь рублев»[91]. Дело внешне было обставлено как заем, но обещанного возврата не состоялось и после окончания войны. С. Коллинс по поводу таких царских займов иронизировал, что они возвращаются «после дождичка в четверг»[92].
Черты перерастания сословно-представительной монархии в абсолютную, таким образом, нашли на почве России второй половины XVII в. разнообразное выражение, готовя страну к эпохе реформ Петра I.