Александр Черкас – Кровь Демона (страница 17)

— Ладно. Поняли, познакомились, — его голос был сух и деловит, будто подводил черту под инвентаризацией. — Поздно уже. Леон — первая вахта. Арнольд — вторая. Хильда — третья. Я — четвёртая. Всем, кроме Леона — отдыхать. Завтра в седле целый день.

Я взял баночку с мазью. Тяжёлая, прохладная глина была шершавой под пальцами. Открыв её, я почувствовал резкий, травяной запах полыни и чего-то горького. Механически, почти не глядя, я начал втирать густую массу в затянувшиеся, но всё ещё ноющие раны на предплечье. Боль притупилась почти сразу, сменившись холодным, а затем глубоким, проникающим теплом. Рука потянулась к сумке. К грубой, потёртой обложке книги, которую дала Ильза. «Основы магических плетений для тупиц».

Я сидел у костра, пытаясь нащупать свои потоки энергии. Тщетно. Внутри была только знакомая тяжесть и тишина. Я снова открыл книгу Ильзы. Сел, стараясь уловить те самые «потоки». Ничего. Только знакомое ощущение пустоты и нарастающее раздражение. Почему ничего не получается? Я мысленно прокручивал инструкции из книги, будто пытался вскрыть сложный замок неподходящим ключом.

Потом взгляд упал на посох, прислонённый к стене. Вехоход. Я взял его в руки. Древесина под пальцами была не холодной, а тёплой, живой, и от неё в ладонь пошла лёгкая, едва уловимая вибрация.

Что со мной не так? — подумал я, обращаясь к нему мысленно, без особой надежды.

Ответ пришёл не словами, а образом, вложенным прямо в сознание, голосом, похожим на шум ветра в глубоком ущелье: «Ты ищешь узор там, где его нет. Ты пытаешься сплести ковёр из песка. Твоя сила — не нить для ткацкого станка. Она — сам ветер, что ломает его раму».

И в этот миг я понял. Понял до тошноты. То, что во мне, — не заклинание, не «магия» в их понимании. Это что-то старое, грубое, фундаментальное. И как раз в этот момент дверь скрипнула, и из дома вышел Корнелий. Он застал меня с посохом в руках, и на его лице застыло выражение острого, ненасытного любопытства.

Он говорил неуверенно, с оглядкой, как ученик, предлагающий учителю непроверенную гипотезу.— Сэр… извините, что беспокоюсь. Я просто заметил… у вас не получается. — Я… я изучал теорию магии Порядка, — заговорил он быстрее, как будто отчитывался. — По похожему учебнику. Там… всё основано на спокойствии, концентрации. А вы… вы сейчас совсем не спокойны. Если можно так сказать. — Он замолчал, как бы проверяя, не перешёл ли границу. — В учебниках пишут… что если базовые методики не работают, возможно… источник силы другой природы. Может быть… стоит попробовать не сдерживать эмоции, а… использовать их как фокус? Просто… мысленно направить то, что вы чувствуете, в одну точку? Например… вон в ту старую телегу.

Его слова, простые и неловкие, ударили в меня с неожиданной силой. В голове эхом отозвалось только что услышанное: «Твоя сила — не нить для ткацкого станка. Она — сам ветер, что ломает его раму». Корнелий, сам того не зная, повторил ту же истину, что минуту назад прошелестел Вехоход. Только другими, человеческими словами. «Использовать эмоции как фокус» — это и был тот самый ветер, который не плетут, а выпускают.

Я откинулся назад, закрыл глаза. Внутри стояла знакомая злоба. Я схватился за это чувство, сжал его в раскалённый шар и мысленно, со всей силой, швырнул его. Туда, в темноту, в очертания телеги.

Я не видел, как это вышло. Я почувствовал. Ощущение, будто из центра моей раскрытой ладони вырвалась и рванула вперёд какая-то тягучая, серая пустота. Я открыл глаза. Телега стояла на месте. Целая. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня своими тёмными, пустыми осями. Ничего. Я выдохнул. Ладонь сама разжалась. Пальцы дрожали — мелко, противно, как после долгого напряжения.

— Сэр? У вас всё в порядке? — Он запнулся. — Вам плохо?

— Всё хорошо, — сказал я.

Голос сел. Пришлось откашляться.

— Иди спать.

Он помедлил. Хотел что-то добавить — я видел это по тому, как дрогнули его губы, как он шагнул вперёд, а потом назад. Но вслух сказал только:

— Спокойной ночи, сэр.

Дверь закрылась.

Я остался один. С тишиной. С телегой, которая стояла там же, где и стояла. Со злобой, которая никуда не делась — просто свернулась обратно, глубже, под самые рёбра. Спать не хотелось. Адреналин не отступал и решил прогуляться по округе. Взял Вехоход, накинул плащ и включил внутреннее зрение.

Ничего. Ни всполохов, ни магических воронок, ни тянущихся нитей. Только ровное, холодное свечение травы, камней, спящих стен. Отец Иларион держал своё хозяйство чисто — ни скверны, ни старой магии.

Я обогнул церковь и вышел на край деревни.

Леон нёс стражу у восточного въезда. Я видел его силуэт вдали — он сидел на перевёрнутой бочке, арбалет лежал поперёк колен, голова чуть повёрнута в сторону дороги. Он не спал. Он слушал ночь.

Я не стал подходить. Бесшумно скользнул в тень плетня, обогнул крайний дом и вышел к реке.

Здесь было пусто.

В сотне шагов, на пригорке, чернел остов мельницы которую мы видели при въезде в село. Крыша провалилась, одно крыло давно обломилось и валялось в траве. Идеальная мишень. Я подошёл ближе. Остановился в двадцати шагах. Вехоход воткнул в землю слева от себя. Злоба никуда не делась. Она сидела под рёбрами, свернувшись плотным, тёплым клубком. Я не стал её будить — она и так не спала. Я просто взял её. Всю. И потянул.

И почувствовал: из ладони выплеснулось что-то тягучее, серое, голодное. Без звука. Без вспышки. Оно текло медленно, как смола по коре, и в этот раз я не закрывал глаза — я видел это магическим зрением. Поток темной магии рванулся вперёд, вгрызся в камень, в дерево, в пустоту между стропилами...

— Есть. Мельницы не было.

Там, где секунду назад возвышался чёрный, покосившийся остов, теперь висело в воздухе странное, неподвижное облако пыли. Оно держалось долю секунды — а потом бесшумно осело, устилая пригорок ровным серым слоем.

Ни щепки. Ни камня. Ни единого гвоздя.

Только пыль. Я подошёл к пепельному пятну медленно, заворожённо, как учёный к редкому артефакту. Присел и не колеблясь, опустил кончики пальцев в серую пыль. — Холодная. Совершенно сухая. Я поднял щепотку, просыпал её между пальцев. Пыль была невесома и безжизненна. — Это… распад самой сути вещества. Я узнал это заклинание. В аду наши маги его использовали при каждой битве.

— Тлен! — выдохнул я громко, и в моем голосе впервые зазвучала неподдельная, неконтролируемая эмоция.

— Магия абсолютного Хаоса! Настоящая! — Я резко встал, отряхивая руку. Мои глаза пылали. В магической академии хаосу не учат. Это запретные знания. И любой практикующий попадает на костер. Хаос не терпит логики чернил и бумаги. Истинное знание постигают там, где сама реальность дала трещину: в сделках с теми, кто не имеет плоти, но жаждет власти над людской… с старшими демонами и магами отступниками наподобие барона Хельмута фон Грика и его супруги — Изольды. Я же знал что есть и другой путь. В Хранилище Инквизиции, под печатями Порядка, томятся гримуары, изъятые у самых черных еретиков прошлого. Книги, которые шепчут, даже когда их никто не читает. Официально разрешение на изучение таких свитков выдают только Магистрам Ордена, чья вера тверда как адамант и подтверждена десятилетиями службы. И подпись под таким документом может поставить только один человек — сам Великий Инквизитор. Простому фамильяру вроде меня доступ в «Сектор Теней» закрыт навечно. Это привилегия тех, кто уже наполовину свят... или тех, чью тьму Церковь решила поставить себе на службу.

Еще раз взглянув на гору пыли я медленно поплелся в дом священника, ложиться спать. У меня впереди долгая дорога.

Если мои спутники или другие инквизиторы узнают о моем даре, то придется пройти через дознание, проверку «верности». Меня сожгут на костре или я стану церковной собачкой на новом, коротком поводке. Им нужен будет мой дар. Возможно, дадут доступ к их архивам скверны — гримуарам, книгам. Чтобы я научился лучше жечь для них врагов. Цена — я всегда буду на прицеле. Любой сбой, любая тень сомнения — и костёр. Церковный поводок не порвать. Его можно лишь ослабить и договориться увеличить его длину.

Завтра начнётся новая игра. А сейчас — набираться сил.

Утро ворвалось в комнату чужими голосами.

Я открыл глаза — и сразу понял: что-то не так.

За стеной, во дворе, кто-то причитал. Голос был высокий, срывающийся, и в нём плескался тот особый, липкий страх, который бывает только у деревенских, когда рушатся привычные ориентиры.

— ...да как же это? Век стояла, и на тебе! Одна пыль! Чистое наваждение! Батюшка, да что ж это деется-то?

Я сел. Рука, спрятанная под одеялом, отозвалась тупым, холодным пульсом.

— Господин рыцарь!

Отец Иларион стоял в проёме двери. Его лицо, обычно спокойное, было перекошено смесью страха и растерянности. Ряса наспех запахнута, седые волосы торчат в разные стороны.

— Господин, беда! Ночью, видать, нечисть приходила! Мельница наша... старая мельница, что у реки...

Он запнулся, сглотнул.

— Нет её. Совсем нет. Только пыль от нее на пригорке. Люди в страхе, шёпотом уже про кару господню говорят, про знамения... Помогите, Христом-богом прошу!

Я встал, натянул сапоги. Лицо держал ровно.

— Спокойно, святой отец. Пойдём посмотрим.

Во дворе уже собралась толпа.

Человек десять — бабы в тёмных платках, мужики с ещё не просохшими от росы сапогами, несколько бледных ребятишек, жмущихся к подолам. Они не кричали. Они смотрели на пустой пригорок за околицей и молчали.