Александр Черкас – Кровь Демона (страница 19)

— Выезжаем, — сказал я.

Мы тронули коней. Дорога, ведущая в Тронт, казалась нарисованной умелой рукой. Холмы, поросшие травой, редкие перелески и бесконечная лента укатанного грунта под копытами. Тишину нарушает только мерный скрип сёдел, лязг стремян да редкие, отрывистые команды Вальтера.

К полудню третьего дня показалось большое село, раскинувшееся по берегам тихой, почти неподвижной речушки. Чем ближе мы подъезжали, тем явственнее становились детали. На окраине, у добротного, крепкого дома с резными наличниками и высоким крыльцом — стояла толпа людей. Истеричная и разъярённая до звериного состояния. Крики рвали воздух первобытные вопли ужаса и ярости. В руках у людей сверкали на блёклом солнце косы и вилы.

— Интересно, — произнёс Корнелий. — Похоже, наша помощь потребуется раньше, чем мы доедем до Трента..

Корнелий, не дожидаясь моей команды, пришпорил лошадь и рысью выехал вперёд. Он подъехал к самому краю толпы, выпрямился в седле, и его голос — негромкий, отточенный, пронизанный непоколебимой уверенностью власти — разрезал воздух, как лезвие.

— Именем Святейшей Инквизиции!

Каждое слово падало, как камень в лужу, создавая круги ледяной тишины.

— Что здесь происходит? Где ваш староста?

Толпа замерла. Лица, искажённые яростью, обернулись. Увидели чёрные плащи воинов с вышитыми серебром знаками. Увидели высокого монаха с лицом судьи. Увидели меня — молчаливого всадника впереди, готовому к любому развитию событий.

Вилы опустились. Косы замерли.

Из внезапно онемевшей массы, спотыкаясь и поскальзываясь, вышел старик в грязной, измятой одежде. Он упал на колени перед лошадью Корнелия, протягивая трясущиеся руки.

— Ваша милость… господин инквизитор… — голос его был хриплым шёпотом, полным слёз и отчаяния. — Я… я отец Готлиб, местный священник. Они хотели меня убить за то, что отказался благословить… А теперь Марту! Хотят Марту сжечь! Говорят, она накликала! Но клянусь всеми святыми, она души не чаяла в Генрихе, она богобоязненная! Помогите, Христом-богом прошу!

Корнелий спокойно спешился, подошёл к старику и помог ему подняться.

— Успокойтесь, отец. Расскажите по порядку. Кто такая Марта? Что она накликала?

И история, обрывочная, пропущенная через сито ужаса и суеверий, полилась из уст священника, подхваченная и дополненная вполголоса кем-то из толпы, кем-то ещё. Я оставался в седле, слушая одним ухом, глазами анализируя обстановку..

Суть была такова: неделю назад старосту Генриха нашли мёртвым. Не с перерезанным горлом, не с проломленной головой. Он копал погреб — хотел новый, под картошку — и наткнулся на что-то. Старики потом шептались: здесь, задолго до села, было капище, идолам языческим кланялись. Генрих тот камень лопатой и зацепил.

А наутро нашли его в недокопанном погребе. Лицом вниз, в воде. Докопался до дна, стало быть, вода и выступила. Утонул в яме, которую сам вырыл. И лицо его, как рассказывали первые нашедшие, было искажено таким немым, леденящим душу ужасом, что один из мужиков потом три дня не мог говорить.

А с той самой ночи в селе начался кошмар. Тихий, ползучий, сводящий с ума. Его прозвали «Пляской теней».

Тень от плетня вдруг вытягивалась, становясь неестественно длинной, и своим чёрным пальцем указывала на чей-то дом. Не на соседний, а через три двора. И в том доме через ночь кто-то начинал слышать шёпот в печной трубе.

Собственная тень человека могла отстать на шаг, застыть сзади, а потом догнать своего хозяина одним резким, скользящим рывком, от которого кровь стыла в жилах.

В углах домов, в тёмных сенях, в чуланах начали скапливаться чёрные, бесформенные сгустки. Не просто темнота — нечто плотнее, живее. И из этих сгустков, казалось, кто-то наблюдает. Чувство пристального, бездушного внимания было невыносимым.

Ночью тени начинали жить своей жизнью. Они двигались по стенам, повторяя движения, которых никто не совершал. Тень человека, спящего в постели, могла вдруг сесть, встать, подойти к окну. А тень от вил, висящих на стене, могла изогнуться и указать остриём на спящего ребёнка.

Физически никто не пострадал. Ни царапин, ни синяков. Но село трещало по швам. Нервы натянулись до предела. Люди не спали, боялись выходить на улицу после заката, перестали доверять друг другу. И всему, как это всегда бывает, нужно было найти причину. Виновную.

Ею стала Марта, вдова старосты. Тихая, замкнутая, с глазами, всегда смотревшими куда-то внутрь себя. «Не от мира сего», — шептались о ней давно. А теперь, после смерти мужа и начала этого ужаса, шёпот перерос в рёв: «Ведьма! Напустила! Сжечь!»

Корнелий выслушал, кивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но глаза, эти холодные серые омуты, сузились, впитывая информацию, раскладывая её по полочкам. Он обернулся ко мне. Вопрос висел в воздухе: его территория или моя?

Я едва заметно мотнул головой: действуй.

— Вальтер, Леон — оцепить дом. Никого не подпускать. Арнольд, Хильда — разогнать толпу. Спокойно. Церковное расследование начато. Всем разойтись по домам и ждать. Любое неповиновение будет расценено как пособничество возможной ереси.

Голос Корнелия был стальным, не оставляющим места для возражений.

Воины, привыкшие к дисциплине, мгновенно пришли в движение. Их решительный вид и боевое снаряжение подействовали лучше любых слов. Толпа, ещё минуту назад готовая к убийству, начала нехотя, ворча, расходиться. Страх перед земной, немедленной расправой от инквизиторов перевесил страх перед незримым ужасом.

Сам Корнелий направился к дому старосты. Ему открыла женщина — худая, бледная, с огромными, полными такого животного страха глазами, что в её невиновности нельзя было усомниться.

Я тем временем спешился и медленно пошёл к дому, отстранившись от суеты. Шум отступал на второй план. Я закрыл на мгновение глаза, отпустил внутренние барьеры, позволил своему «зрению» раскрыться.

Мир вокруг окрасился в иные тона. Обычные краски поблёкли, зато проступили энергетические потоки, ауры, следы.

Я не увидел клубков демонической скверны, как в Сизых Болотах. Не увидел и ярких следов чёрной магии. Вместо этого всё пространство вокруг дома было пропитано чем-то иным. Сизой, холодной, размытой пеленой. Как будто сама реальность здесь была выцветшей, потёртой на сгибе.

Я обошёл дом. Заглянул во двор.

В дальнем углу — свежевырытый котлован. Накрытый досками, приваленный камнем. Погреб, который не докопали. Из-под досок сочился тот же сизый, тоскливый свет.

И у колодца, на старом срубе, сидел он. Тень.

Чёткий, ясный, но призрачный контур ребёнка. Лет десяти. Мальчик. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в чёрную воду.

Я обернулся к Вальтеру, который держал периметр у ворот.

— Видишь там что-нибудь? У колодца?

Он прищурился, вгляделся. Пожал плечами.

— Колодец. Сруб. Ведро. Никого.

Значит, мальчика вижу только я.

Селяне не видят его. Они видят только то, что он порождает, сам оставаясь невидимым. Тени, что отстают от хозяев на шаг. Шёпот в трубах. Чёрные сгустки в углах. Пляску теней на стенах — тени повторяют движения, которых никто не совершал.

Они не знают, что в центре этого кошмара сидит мальчик и беззвучно плачет у колодца. Для них есть только страх. И Марта, чужая, тихая, удобная.

Я подошёл ближе. Тень замерла, затем её контуры задрожали сильнее. Мальчик открыл рот — беззвучный крик исказил призрачные черты. Он пытался что-то сказать. Сообщить. Или, наоборот, предупредить?

Звука не было. Только волна леденящего холода и той же невыразимой тоски, усиленной в тысячу раз, накатила на меня, пробралась под кожу, к костям.

Я не моргнув выдержал этот взгляд. Я видел в этой тени не зло. Я видел боль. Заблудившуюся, одинокую, застрявшую. Невинную в своей сути, но ставшую источником чудовищного, разросшегося, как плесень, страха для целого села.

Это был не враг. Это была рана на теле мира.

Генрих, староста, копая погреб, разрезал эту рану. Выпустил то, что спало в земле сотни лет. И призрак, проснувшись, не нашёл ничего, кроме чужого человека, который вторгся в его могилу. Не нарочно. Не со зла. Просто копал погреб.

Может, Генрих умер от страха, увидев, что выпустил. Может, призрак сам не понял, что сделал, — от обиды, от тоски, от тысячи лет одиночества. Я не знал. Да и не важно теперь.

Важно то, что мальчик застрял. И его боль, не находя выхода, расползлась по селу, как гниль. Питаясь страхом людей, обрастая их собственными кошмарами, становясь «Пляской теней».

Призрак безобиден сам по себе. Но он — крик. Крик, который сводит с ума всех, кто слышит его, не понимая.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри, глубоко, там, где спал Тлен, шевельнулось что-то иное. Не голодное, не серое, не жаждущее стереть в пыль. Другое.

Я не знал, как это назвать. Не магия. Не сила. Просто… понимание.

Я медленно, очень медленно, протянул руку. Не к нему — к пространству между нами. И от меня, от груди, от того места, где когда-то висел обсидиановый амулет, а теперь зияла пустота, — потянулось.

Тонкое. Осторожное. Как усик виноградной лозы, ищущий опору. Как нить паутины, которую ветер несёт к ветке.

Щуп.

Он коснулся тени — и я провалился внутрь.

Не было слов. Не было образов. Было только чувство. Тысяча лет одиночества в чёрной воде. Забытый, никому не нужный, даже умерший — и то не до конца. Страх. Обида. И вопрос, который он задавал снова и снова, каждую ночь, каждому, кто проходил мимо, не замечая: