Александр Черкас – Кровь Демона (страница 12)

Шестая секунда. Я прорвался к бреши в частоколе, где два наемника пытались расширить проход. Один отрубил голову бегущему мимо мужику. Я вонзил ему клинок в спину, между пластинами спинной плиты. Седьмая. Второй развернулся, его широкий меч свистнул в воздухе. Я ушел под удар, чувствуя, как ветер от лезвия режет щеку, и ударил его Вехоходом в колено. Раздался неприятный хруст. Восьмая. Он рухнул с криком. Я прошел дальше, к воротам.

Девятая. У ворот стоял сам Ингвард. Он спешился, в руках у него был длинный, тяжелый меч-фламберг, волнообразное лезвие которого поблескивало в утреннем свете. Он видел, как я режу его людей. Его забрало было поднято. Лицо — жесткое, обветренное, с короткой седой щетиной и холодными голубыми глазами. В них не было ни гнева, ни удивления.

Десятая секунда истекла. Волчий жар выключился, как перерезанная струна. В теле возникла мгновенная, изнуряющая пустота, мир вернулся к своей нормальной, жестокой скорости. Боль от ран, которых я не замечал, хлынула разом: порез на щеке, глубокая царапина на предплечье, ноющая боль в ребрах от какого-то удара, которого я не помнил.

Ингвард не стал ждать, пока я оправлюсь. Он двинулся на меня. Его шаги были тяжелыми, неспешными. Он знал свое преимущество.

— Хорошая работа, — его голос был глухим, как скрежет камней. — Для одного. Но игра окончена. Отдай то, что взял у барона. Я обещаю, твоя смерть будет быстрой.

Я перевел дух, сжимая в потной ладони рукоять клинка. За его спиной я видел, как его люди зачищают двор. Несколько мужиков, включая Фолькера, были загнаны к стене дома, их прижали к стене копьями. Остальные, видимо, бежали или были убиты. Бой, если его можно так назвать, закончился.

— Ты неполучишь его, — сказал я, голос хрипел от напряжения.

Его фламберг обрушился на меня с чудовищной силой. Я едва успел подставить Вехоход. Древесина древка, закаленная магией, выдержала, но удар отбросил меня на несколько шагов, онемевшая рука чуть не выронила посох. Ингвард не давал опомниться. Я отпрыгнул назад, лезвие просвистело в сантиметре от живота, клинок вонзился в землю, вывернув пласт дерна.

Его броня, его вес, его навык — всё было против меня. Я мог полагаться только на скорость и на хитрость. Я отступал, заставляя его разворачиваться в своей тяжелой броне. Мои короткие выпады клинком отскакивали от его лат, оставляя лишь царапины. Его же каждый удар был рассчитан на убийство.

Он загнал меня к стене сарая. Отступать было некуда. Он занес фламберг для решающего удара. В его глазах мелькнуло удовлетворение.

И тут с чердака сарая, из дыры в кровле, на него с тихим свистом полетел тяжелый кузнечный молот. Ингвард, все его внимание было на мне, заметил движение в последний миг. Он резко дернул голову в сторону, но молот ударил его по плечу, со звоном отскочив от латной наплечники. Это был не смертельный удар, но неожиданный и болезненный.

Этого было достаточно. Я рванулся вперед, в его мертвую зону, и изо всех сил ударил его древком Вехохода по лицевой части шлема, туда, где было забрало. Звон был оглушительным. Ингвард отшатнулся, ослепленный на мгновение, оглушенный.

Я развернулся, прыгнул и влетел в окно первого этажа поместья.

Пробежал по коридору и выбрался на крыльцо, стал спиной к тяжелым дубовым дверям. На ладони лежала костяная сфера, я сжимал её так, что суставы побелели. Сорок пар глаз в прорезях забрал уставились на меня. И на сферу. Ингвард, с вмятиной на забрале, стоял в десяти шагах.

— Сделаешь еще шаг, Ингвард и я превращу это в костяную пыль. Ты можешь убить меня. Но раньше, мой кулак сожмется.

За его спиной, верхом на вороном жеребце, появился барон. Хельмут фон Грик. Он был без доспехов, в тёмном дорожном плаще, и его лицо в свете огня казалось восковым, почти прозрачным. Рядом с ним, на белой лошади, восседала Изольда. Её взгляд был прикован к сфере в моей руке. Я чувствовал это — тонкое, ледяное давление, пытающееся просочиться в моё сознание. На этот раз я не стал притворяться. Я просто отгородился, как от дождя, и её взгляд отскочил, встретив холодную, чужеродную твердь.

— Достаточно игр, — голос барона прозвучал тихо, но нёсся по двору с неестественной чёткостью, будто он говорил у меня в ухе. — Ты взял то, что не принадлежит тебе. Отдай. И я позволю тебе уйти. С твоими людьми. Это последнее предложение.

Я поднял руку со сферой выше, чтобы её видели все.

— Сделаешь ещё один шаг к дверям, — сказал я, и мой голос после его звучал грубо и просто, как стук топора, — и я раздавлю эту штуку в порошок. Ты понимаешь, что это значит?

Стена наёмников зашевелилась. Кто-то нетерпеливо перехватил рукоять меча. Ингвард повернул голову к барону, ожидая приказа. Но барон не двигался. Его лицо исказила судорога настоящей, физической боли. Он дёрнулся в седле, будто его ударили плетью по спине. Изольда резко повернулась к нему, её рука в тонкой перчатке легла на его рукав. Шепот, похожий на шипение змеи. Барон выпрямился, но его дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Он смотрел на сферу, и в его глазах горел голод, смешанный со страхом. Животный, первобытный страх перед концом.

— Ты не понимаешь, с чем играешь, мальчик,— прошипел он.

— Знаю, — отрезал я. — Знаю, как вы продлеваете себе жизнь. Знаю, что капитан Вейс нашёл ваш секрет и выкрал его у вас. Знаю, что вы убили его, его жену, детей. И бросили в болото. Ваш солдат, Карл, рассказал всё.

Тишина стала ещё глубже. Даже ветер, казалось, замер. Барон замер, его глаза расширились. Изольда медленно откинула капюшон. Её лицо в свете факелов было прекрасным и абсолютно бесчеловечным. Ни тени эмоций. Взгляд как у хищной птицы, рассматривающей добычу.

— Глупец, — сказала она, и её голос был мелодичным, как звон хрусталя. — Ты думаешь, что имеешь дело с людьми? Ты не понимаешь масштаба. Отдай сферу, и мы дадим тебе быструю смерть.

— Мне предлагали это уже сегодня, — парировал я, и в голосе намеренно появились усталые, почти деловые нотки. — Ваш наёмник. Предложения одно другого краше. Ультиматумы, угрозы, быстрая смерть... Скучно. Вы все мыслите категориями силы. А я — категориями выгоды.

Я сделал паузу, давая словам повисеть в воздухе. Барон смотрел на меня, его лицо искажало мучительное нетерпение.

— У меня есть встречное предложение, — продолжил я. — Вы получаете сферу после того как мы заключаем сделку. Вы отпускаете всех, кто остался в живых в деревне. — Вы подписываете бумаги о покупке этого поместья у меня. Но не за троекратную цену. Вы правы, деньги правят миром. Так вот, мир сейчас очень дорог. Цена — в десять раз больше стандартной оценки. Золотом и сразу. И бумаги должны быть безупречны, со всеми печатями, какие только существуют в вашем баронстве. Как только деньги будут у меня в руках, а крестьяне — за пределами вашей досягаемости, я сажусь на коня оставляю прямо здесь артефакт и уезжаю. И мы с вами больше никогда не увидимся. Вы получите свою землю и артефакт. Я получу сумму, которой хватит, чтобы начать новую жизнь где угодно, но только не в этой проклятой глуши.

Я замолчал, наблюдая за реакцией. Это был риск. Слишком высокая цена могла взорвать и без того шаткое терпение барона. Но в то же время это было логично. Жадный, циничный человек, выжимающий из ситуации максимум. Это выглядело правдоподобнее, чем бескорыстная защита крестьян.

Барон замер. В его помутневших глазах шла борьба. С одной стороны — ярость от наглости. С другой — леденящий расчет. Это разорительная сумма, даже для него. Но это цена. Конкретная, измеримая. Не абстрактная угроза, а счет к оплате. И самое главное — это давало надежду. Надежду вернуть сферу, не рискуя её немедленным уничтожением.

— В десятеро... — проскрипел он, и в голосе слышалось не столько возмущение, сколько изумление от чудовищного аппетита. — Ты с ума сошёл. У меня нет такой суммы наличными.

Изольда засмеялась. Звук был красивый и пугающий, как треск льда под ногами.

— Он думает, что может торговаться. Ты не понимаешь, мальчик, мы не воюем. Мы… уничтожаем. Ты — насекомое, которое наступило на конец нити, держащей занавес. Сейчас тебя раздавят, нить оборвётся, и занавес упадёт. Разница лишь в том, успеешь ли ты сделать последний шаг.

— Успею, — сказал я твёрдо. — Попробуйте.

Я видел, как она смотрела на меня, и её взгляд снова стал тяжёлым, давящим. На этот раз атака была тоньше. Она не пыталась сломать, она искала край, трещину, через которую можно просочиться. Я почувствовал холодок на висках, лёгкое головокружение. Она пыталась внушить не страх, а… бессмысленность. Что всё это — суета, что сопротивление бесполезно, что проще отпустить, устать, закончить. Я в ответ лишь сильнее сжал сферу. Боль, резкая и чёткая, пронзила ладонь — кость впивалась в кожу. Боль была реальной. Она вернула фокус.

— Бесполезно, — сказал я вслух, разрывая тишину её молчаливого натиска. — Ваши фокусы не работают. Я не из тех на кого это работает.

Её глаза сузились. В них мелькнуло что-то новое — не злость, а любопытство. Жуткое, ненасытное любопытство учёного, нашедшего новый, необъяснимый вид насекомого.

— Что ты такое? — прошептала она.

Я не ответил. Вместо этого посмотрел на барона.

— Решай. Они умирают. — Я кивнул в сторону его сыновей, которые стояли позади, бледные и молчаливые. С каждым часом они разлагаются заживо. Им нужна подпитка. Сколько они продержатся? День? Два? Ты готов смотреть, как твои дети превращаются в трупы при жизни?