Александр Черкас – Кровь Демона (страница 11)

Не говоря ни слова, он снял с седла плоский кожаный саквояж, расстегнул его, вынул два предмета. Первый — туго свёрнутый свиток пергамента, перетянутый чёрным шёлковым шнуром с сургучной печатью. Второй — небольшой, но плотный, оттягивающий руку кошель.

— Господин Вейс. Барон фон Грик поручил мне завершить вчерашнее обсуждение. Надеюсь, ночь позволила вам взвесить все преимущества предложения и прийти к единственно разумному решению.

Он сделал небольшую паузу, дав словам провисеть в воздухе. Он верил — нет, он знал — что вчерашнее вмешательство Изольды выполнило свою роль, размягчив волю, запутав мысли. Его задача была теперь простой: получить подпись, передать деньги, составить акт. Всё.

Я взял свиток пергамента. Шнур развязался туго, сургуч хрустнул, отломившись кусочком. Бумага была плотной, качественной, текст выведен чётким, каллиграфическим почерком. Я стал читать. Медленно, проводя пальцем по строчкам, якобы вникая в каждую формулировку. Пункт о купле-продаже. Пункт о цене — действительно, утроенной против стандартной оценки. Пункт о немедленном освобождении поместья. Пункт об отказе от любых прошлых и будущих претензий. Подписи. Печати: гербовая барона и квадратная печать нотариуса баронства. Всё аккуратно, законно, безупречно.

Я читал дольше, чем нужно. Секунды тянулись. Секретарь стоял неподвижно, не проявляя нетерпения. Только его глаза, те самые свинцовые, время от времени медленно скользили по двору, фиксируя детали: количество людей на валу (он мысленно пересчитал их), состояние ворот, выражение лиц. Он собирал информацию, но его собственное лицо оставалось непроницаемым экраном.

Я поднял глаза на секретаря. Он смотрел на меня, и в глубине его взгляда, за слоем профессионального безразличия, теплилась тонкая, почти невидимая искра ожидания. Всё идёт по плану. Сейчас последует кивок, подпись, обмен. Дело будет закрыто.

Я начал его рвать. Не резко, а с постоянным, нарастающим давлением. Пергамент сопротивлялся, потом сдался с резким, сухим треском, который прозвучал в тишине двора оглушительно громко. Я разорвал его пополам. Потом сложил обе половинки вместе и разорвал ещё раз. И ещё. Клочья падали мне под ноги, на золото, на грязь.

— Вот мой ответ, — сказал я. Мой голос прозвучал после треска бумаги удивительно тихо, но чётко, как удар гвоздя в доску. — Передай барону.

И вот тут маска рухнула. Его тонкие, бесцветные губы сжались в жёсткую, дрожащую белую нитку. В его свинцовых глазах вспыхнуло что=то холодное и страшное — оскорблённая, неподдельная ярость бюрократа, столкнувшегося с вопиющим, немыслимым нарушением протокола. Он не просто получил отказ. Он стал свидетелем кощунства. Документ, печати, процедура — всё было поругано.

Он попытался что-то сказать. Его рот открылся, но вместо слов вышел лишь хриплый, свистящий звук. Он сглотнул, собрался.

— Вы… — его голос сорвался, стал выше, острее. — Вы понимаете… Вы понимаете, что вы только что сделали?

— Понимаю, — перебил я, не меняя тона. — Ты свою часть работы выполнил. Донес предложение. Получил ответ. Теперь твоя работа — отнести этот ответ обратно. Убирайся. Пока можешь уйти на своих ногах.

Он отступил на шаг. Его взгляд, лихорадочный и яростный, метнулся от меня к Бернту и Хансу, к мужикам на валу, которые не сводили с нас глаз.

Он резко, отрывисто кивнул, больше самому себе, чем кому-либо. Развернулся, вскочил в седло так резко, что гнедой жеребец вздыбился, фыркая. Конь рванул с места, вынесся за ворота и исчез в утренней дымке, оставив за собой лишь быстро стихающий стук копыт.

Я посмотрел на восток, где за слоем туч таилось бледное солнце. Густав уже должен был быть далеко. Успеет ли? Сомневаюсь. Значит, рассчитывать можно было только на себя, ожесточившихся мужиков и частокол.

Они появились только после полудня. Отряд всадников. Их было сорок, а может, пятьдесят. Стальные латы, закрытые лица, плащи цвета высохшей грязи. Они ехали не спеша, ровным строем, занимая всю ширину дороги. Впереди, рядом со знаменосцем, ехал не барон. Это был другой человек, в доспехах попроще, но с осанкой, не оставлявшей сомнений — профессиональный воин, командир наемников. Капитан Ингвард, если верить слухам, которые успел собрать Фолькер. Хладнокровный, жестокий и эффективный воин.

Отряд остановился в двухстах шагах от вала. Наемники не строились для атаки. Они просто стояли, безмолвные, как железные истуканы. Демонстрация силы, призванная сломить дух еще до первой стычки.

С вала не доносилось ни звука. Мужики замерли, вжавшись в свои укрытия. Я видел, как у одного из них, молодого парнишки с рогатиной, трясутся руки.

Вперед выехал Ингвард и прокричал.

— Внимание, обитатели поместья! — его голос гулко прокатился по утру. — Барон Хельмут фон Грик, ваш законный сюзерен, обвиняет человека, именующего себя Вейсом, в узурпации власти, воровстве и колдовстве! Выдайте его немедленно! Откройте ворота и сложите оружие! Всем, кто подчинится, будет дарована жизнь и прощение!

Ответом ему была тишина. Только ветер шелестел в редкой листве дуба.

Он немного выждал, потом повернул коня и поехал обратно к строю.

Часть наемников спешилась. Это были арбалетчики. Они выдвинулись вперед, заняли позиции, начали неспешно взводить оружие. Остальные тронули лошадей шагом, развернувшись в линию.

Они действовали методично, без суеты. Как мясники, приступающие к разделке туши.

Я взял лук. Тетива натянулась с тихим шелестом. Мир сузился до щели в слуховом окне, до фигуры одного из арбалетчиков, поднимающего свое оружие. Я выпустил стрелу.

Она просвистела в утреннем воздухе и вонзилась арбалетчику в горло, чуть выше края кирасы. Он откинулся назад, его арбалет беспомощно выстрелил в небо. На мгновение в строю наемников возникла легкая заминка. Глаза в прорезях забрал повернулись к дому.

Это был сигнал. С вала раздался нервный крик, и в наемников полетели первые несколько стрел.

Ингвард, все еще сидевший в седле, поднял руку. И затем резко опустил ее.

Арбалетчики выстрелили. Затворы щелкнули сухо, почти одновременно. Тяжелые болты понеслись к валу. Кто-то вскрикнул — коротко, обрывисто. Один из мужиков, стоявший слишком высоко, был сбит с ног, болт торчал у него из плеча.

— В атаку! — рявкнул Ингвард. Его голос был низким, как удар топора по дубу.

Конница тронула лошадей. Сначала шагом, потом рысью. Грузные кони, закованные в сталь сами и несущие сталь на себе, набирали скорость. Земля загудела.

Я выпускал стрелу за стрелой. Одна оцарапала шлем всадника. Другая нашла щель в сочленении лат у второго, и он закричал, выронив копье. Но это были капли в море. Лавина из стали и плоти неслась на хлипкий вал.

Первые всадники налетели на ров. Кони, почуяв опасность, попытались осадить, но импульс и вес были слишком велики. Несколько лошадей с громким хрустом и ржанием рухнули вперед, в яму, увлекая за собой седоков. Один наемник, вылетев из седла, ударился головой о скрытый в земле кол и замер. Но остальные, видя провал товарищей, вовремя свернули, понесясь вдоль рва, ища проход. И они нашли его — там, где ров был мельче.

Трое всадников врезались в изгородь. Колья с треском ломались. Один конь, пронзенный обломком, взвыл и рухнул, но двое других, с окровавленными боками, прорвались внутрь периметра. За ними, спешившись, полезли через брешь пешие наемники с мечами.

На валу началась резня. Мужики, вооруженные рогатинами и топорами, бросились на прорвавшихся. Это была резня. Стальной клингон наемника рассекал грубое сукно и плоть под ним, как горячий нож масло. Крики стали частыми, отчаянными. Я видел, как Ханс, размахнувшись тяжелым молотом, ударил спешенного наемника по шлему. Тот осел, оглушенный, но его товарищ сбоку вонзил меч Хансу под ребра. Старик Бернт, отчаянно размахивая косой, сумел зацепить и повалить одного всадника, но тут же был пронзен копьем другого.

Моральный дух лопнул, как мыльный пузырь. Оставшиеся в живых мужики бросились бежать от вала, назад, к дому, к сараям. Наемники, не спеша, добивали раненых и начали преследование.

Я отшвырнул лук, вышиб ногой окно и выпрыгнул на крутую, мокрую от росы крышу. Пробежал по скользкой черепице и спрыгнул вниз, во двор, приземлившись рядом с двумя наемниками гнавшимися за юным пареньком с рогатиной. Десять секунд. Волчий дар вспыхнул в груди жаром.

Первая секунда. Они только начали поворачиваться ко мне. Я выхватил короткий меч. Вторая. Лезвие прочертило дугу, перерезав горло первому под самым краем шлема. Третья. Второй наемник занес меч, но его движение в моем ускоренном мире было тягучим, как патока. Я шагнул внутрь замаха, и мой клинок нашел щель в его латах под мышкой. Четвертая. Он захрипел, кровь хлынула на мою руку, горячая и соленая. Пятая. Я вырвал клинок, оттолкнул падающее тело и рванулся к следующей группе.

Я стал штормом, бушующим на своем крошечном пятачке. Волчья ярость направляла движения, делая их нечеловечески быстрыми и точными. Я не дрался с каждым. Я калечил. Подрезал подколенки всадникам, чтобы их кони сбрасывали их. Бил древком Вехохода по шлемам, оглушая. Моя цель была не убить всех — это было невозможно. Моя цель была посеять хаос. Сломать их безупречный, методичный строй. Превратить чистую операцию в грязную, кровавую свалку.