Александр Быковский – ВЫБОР ЧЕСТИ. Трагедия Русского Генштаба. (страница 5)
– Господа, – сказал он, тяжело дыша, – у меня новости. Сегодня ночью эсеры убили великого князя Сергея Александровича. Бомбой.
Тишина в комнате стала плотной. Никто не двинулся.
– Значит, началось, – сказал Теодори.
Через несколько дней Теодори и Лукирский были снова отправлены на Дальний Восток.
6. МУКДЕН. ФЕВРАЛЬ 1905 ГОДА
Крупнейшее сражение русско-японской войны длилось три недели – и закончилось разгромом.
Лукирский, к тому времени уже подполковник, шёл с остатками штаба по заснеженному полю, усеянному трупами.
Снег был красным от крови. В небе кружили вороны.
Рядом шёл Быковский. Молча.
– Ты чего молчишь? – спросил Лукирский.
– Думаю, – ответил Быковский. – Если мы и эту войну проиграли, что дальше?
Лукирский остановился. Посмотрел на горизонт, где догорал обоз.
– Дальше будет хуже. Потому что мы ничего не поняли.
Быковский сплюнул в снег.
– А что тут понимать? Воруют. Врут. Не слушают. Солдата не жалеют. Чего тут понимать?
Лукирский покачал головой.
– Понимать надо другое. Как с этим жить дальше. И кому служить.
ЗЕМЛЯНКА ПОД МУКДЕНОМ
События в России обрушивались на штаб Маньчжурской армии, как удары тайфуна.
Каждое донесение из Петербурга, Москвы, Варшавы было хуже предыдущего.
Они сидели в землянке поздно вечером.
Шум канонады стих. Наступила тревожная тишина.
Лукирский отложил телеграмму, сжал переносицу.
– Цареубийцы… – тихо сказал он. – Они называют их цареубийцами. Но бомба Каляева – это не выстрел из-за угла. Это ответ. Ответ на Кровавое воскресенье. На расстрелы.
Теодори не отрывал взгляда от карты. Его пальцы точно выравнивали линейку.
– Ответ? – сказал он. Голос был сух и ровен. – Сергей, мы с тобой аналитики. Давай анализировать.
Он поднял глаза.
– Факт: в Петербурге расстреляна мирная демонстрация.
Факт: власть не способна к диалогу. Факт: ответом становится террор.
Пауза.
– Это не цепь случайностей. Это формула коллапса.
Лукирский смотрел на него долго.
В его взгляде была усталость.
– Ты говоришь, как инженер о разваливающемся мосте. А я чувствую, что мы на этом мосте. Мы, Георгий. Генштаб.
Он говорил тише:
– Наша работа – видеть угрозы и предупреждать о них. Мы видели японскую угрозу – нас не услышали. Теперь мы видим угрозу внутреннюю… И что?
Он провёл рукой по столу, где лежали бумаги.
– Наши доклады о брожении в армии, о недовольстве в тылу – Куропаткину нужны лишь для отчёта. Он воюет с японцами, не понимая, что настоящая война уже началась здесь.
Теодори медленно оторвался от карты.
Его взгляд был ясным. И беспощадным.
– Ты не совсем прав, Сергей.
Пауза.
– Мозг не парализован. Мозг в делирии. Он отдаёт команды, не соответствующие реальности.
Он говорил спокойно, почти без эмоций:
– Приказ стрелять в толпу. Игнорирование разведки. Распутин при дворе… Это не паралич. Это распад управления.
Он на мгновение замолчал.
– А наш долг…
Он подбирал слова.
– Наш долг – продолжать фиксировать данные. Даже если их никто не читает.
Пауза.
– Потому что когда-нибудь трезвый расчёт снова станет нужен.
Он посмотрел на Лукирского.
– Если, конечно, к тому времени ещё останется страна.
7. ЦУСИМА. МАЙ 1905 ГОДА
Известие о Цусиме застало Лукирского в Петербурге, куда он вернулся по приказу Генштаба.
Он сидел в кабинете Потапова, когда адъютант принёс телеграмму. Потапов прочитал. Помолчал. Протянул лист.
«Вторая эскадра уничтожена. Флота больше нет». Лукирский перечитал.
Тридцать восемь кораблей. Тысячи моряков. Вся мощь Тихоокеанского флота, создававшегося десятилетиями, – на дне Цусимского пролива.
– Как это могло случиться? – спросил он глухо.
Потапов не сразу ответил.
– Очень просто, – сказал он наконец. – Рожественский шёл без разведки, без тральщиков, без карт. Японцы знали о каждом его манёвре за сутки. Он о них – ничего.
Пауза.
– Потому что наша разведка работала не на нас.