Александр Быковский – ВЫБОР ЧЕСТИ. Трагедия Русского Генштаба. (страница 7)
– Теодори говорил: формула коллапса, – сказал он. – Похоже, мы только в самом её начале.
3. АНАЛИТИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПРИ ГЕНЕРАЛ-КВАРТИРМЕЙСТЕРЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА. 1909 ГОД
В Генеральном штабе произошли перемены. Николай Потапов, получивший чин полковника, возглавил отделение военной статистики в службе генерал-квартирмейстера Генерального штаба – ту самую структуру, которая занималась сбором и анализом информации о потенциальных противниках. К нему он пригласил лучших.
Сергей Лукирский стал его заместителем. Георгий Теодори – начальником аналитического отделения. К ним присоединились и другие – те, кто прошёл войну, кто видел своими глазами, что значит воевать вслепую.
Кабинет на Английской набережной, где размещался отдел, напоминал скорее научную лабораторию, чем военное учреждение. Карты, схемы, стопки иностранных газет, отчёты военных атташе. И люди – молодые, острые, понимающие цену информации.
В 1907 году в отделе появились новые лица.
Штабс-капитан Арсений Петрович Крузенштерн, потомок знаменитого мореплавателя, аристократ, полиглот, циник. Он владел пятью языками, но считал, что «эту страну всё равно не переделать».
Поручик Семён Яковлевич Липкин, сын одесского коммерсанта, еврей, крестившийся для получения офицерского чина. Энергичный, амбициозный, он страстно желал доказать свою полезность Империи.
Подпоручик Милан Вукович, серб, присланный на стажировку из Белграда. Невысокий, жилистый, с горящими глазами. Ненавидел Австро-Венгрию лютой ненавистью – в его роду были жертвы австрийских репрессий.
И Пауль фон Лорх, теперь уже поручик, который после войны окончательно решил связать судьбу с разведкой.
Петербург. Кабинет отдела военной статистики Генерального штаба.
Они работали над докладом о состоянии европейских армий. Германия наращивала артиллерию – новых орудий стало на тридцать процентов больше. Австро-Венгрия реформировала пехоту. Франция меняла тактику. Всё это было задокументировано, проверено, перепроверено.
Теодори сидел за столом, перед ним лежали выкладки. Он работал быстро, точно, без лишних движений. Лукирский смотрел на него из-за своего стола.
– Сколько у нас уже таких? – спросил Лукирский.
Теодори поднял голову.
– Таких – чего?
– Докладов. Которые никто не читает.
Теодори посмотрел на полку. Там стояли папки – аккуратно подшитые, с титульными листами, датами, подписями. Каждый год – новая. Каждый год – те же цифры. Та же динамика. Те же выводы.
Он не ответил. Закончил страницу, аккуратно положил в папку. Подписал.
– Куда это? – спросил писарь, заглядывая в дверь.
– В архив, – сказал Теодори.
Пауза.
– Сразу.
Писарь взял папку и вышел. Теодори сидел неподвижно, глядя на пустое место на столе. Лукирский молчал. Они оба знали, что доклад уйдёт туда же, куда ушли все предыдущие. Что через год они напишут новый. Что цифры будут хуже.
Теодори взял чистый лист. Начал следующий раздел.
4. Английская набережная, 1913 год.
Английская набережная, 1913 год. Кабинет отдела военной статистики.
Кабинет был завален кипами иностранных газет, картами Европы с цветными булавками и отчётами. Воздух – густой, с запахом табака и старой бумаги. Собрались все: Лукирский, Теодори, Крузенштерн, Липкин, фон Лорх, Быковский.
Лукирский ходил по кабинету, заложив руки за спину:
– Господа, сводка от Крузенштерна. Германский рейхстаг утвердил новую военную программу. Увеличивают армию на сто тысяч человек. Артиллерию – на тридцать процентов.
Крузенштерн небрежно разглядывал манжету:
– Да, Сергей Григорьевич. Берлинский салонный лев сообщил мне за бокалом шампанского, что в Генштабе эту программу называют «завтраком в Париже». Они не скрывают своих целей.
Липкин вскочил с места, глаза горели:
– Но мы должны! Мы обязаны дать отпор! Я просчитал – мы можем найти средства! Нужно лишь волевое решение, развитие отечественной промышленности!
Фон Лорх сидел с идеально прямой спиной:
– Поручик Липкин прав в своём рвении, но наивен. Волевое решение утонет в Министерстве финансов. Нужен не доклад. Нужен приказ Императора. Но Его Величество… занят более духовными вопросами.
Он не назвал имени Распутина, но все его услышали.
Быковский угрюмо смотрел на карту Австро-Венгрии:
– А пока вы спорите, венгры и хорваты вовсе не горят желанием умирать за своего императора. Я бы на их месте – тоже. Их разведка в десять раз эффективнее нашей, потому что у них хоть конкуренция есть. А у нас – одна большая казёнщина.
Лукирский остановился. Его лицо выражало глубочайшую усталость:
– Вы все по-своему правы. Крузенштерн – в своём цинизме. Липкин – в своём идеализме. Барон – в своей вере в систему, которая не работает. Быковский – в своём знании человеческого материала, который система губит.
Он повернулся к Теодори, который молча сидел над схемами организации германских корпусов:
– Георгий, твоё молчание – самый громкий крик. Каков твой вывод?
Теодори медленно поднял голову. Его глаза были холодны и ясны:
– Мой вывод, Сергей, прост. Мы находимся в преддверии большой европейской войны. Она неизбежна. Мы, как разведка, делаем свою работу безупречно: мы знаем силы противника, его планы, его слабые места. Проблема в том, что государство, для которого мы работаем, к этой войне не готово. И готовиться не желает. Мы – идеальные часовщики, которые настраивают механизм, зная, что у хозяина дома пожар.
Лукирский встал. Подошёл к карте Европы. Долго смотрел. Потом молча втыкнул булавку в точку, где через три года начнётся война.
Никто ничего не сказал.
После совещания Быковский вышел в коридор.
Он шёл медленно, расстёгивая тугой воротник мундира. За окном – Нева, набережная, обычный петербургский день. Экипажи. Прохожие. Школьники с портфелями. Всё как всегда.
Он остановился у окна.
Думал не о Германии. Не о докладах. О солдатах. О тех, с кем сидел в окопах под Ляояном, с кем отступал от Мукдена, кого хоронил в братских могилах. О том, что через несколько лет они снова пойдут воевать. О том, что снарядов снова не будет. О том, что он снова будет писать рапорты, которые никто не прочитает.
Он думал о мужиках, которые кормят эту страну своим трудом и своей кровью. О том, что их никто не спрашивает, хотят ли они этой войны. О том, что их никогда не спрашивали.
За спиной послышались шаги. Кто-то прошёл мимо, не заметив его. Быковский стоял у окна, глядя на Неву. Потом оттолкнулся от подоконника и пошёл дальше по коридору.
Работа ждала. Рапорты, которые никто не прочитает. Доклады, которые лягут в архив. Война, которая придёт, когда они её уже не остановят.
Он не обернулся.
5. ЦАРСКОЕ СЕЛО. ЛЕТО 1913 ГОДА
После рабочего дня офицеры собрались на веранде летней резиденции отдела. Закат окрашивал небо в багровые тона.
Крузенштерн, помешивая коньяк, с мрачной иронией произнёс:
– Знаете, господа, я сегодня составлял справку о новых немецких дирижаблях «Цеппелин». Прекрасные машины. И подумал: они будут бомбить Варшаву, Киев, Петербург. А наши газеты в это время будут писать о благодатном влиянии «старца» на истерику великих княгинь. Мы живём в двух разных реальностях.
Липкин вспыхнул:
– Вы всё преувеличиваете! Страна развивается! Рост промышленности…
– Рост промышленности, Семён Яковлевич, – мягко, но твёрдо перебил его Теодори, не отрываясь от блокнота, – отстаёт от немецкого в геометрической прогрессии. Я сейчас как раз свожу ваши экономические выкладки и данные Арсения Петровича. Картина получается однозначная. Мы проиграем войну на истощение в первые же полгода. Если, конечно, нас не разобьют в пух и прах в первые же месяцы.