Александр Быковский – ВЫБОР ЧЕСТИ. Трагедия Русского Генштаба. (страница 3)

– Разбудите генерала, – сказал он тихо. – И капитана Лукирского, если уже спит.

Через полчаса в кабинете начальника штаба собрались все.

Генерал Стессель мял в руках платок и повторял:

– Не может быть… не может быть… они не посмеют…

Капитан Сергей Лукирский стоял у карты. Ещё вчера на ней были нанесены позиции японского флота. Сегодня они уже не имели значения.

– Ваше превосходительство, – сказал он спокойно, – японцы посмели. Более того, мы знали об этом три недели назад. Моя разведка докладывала о сосредоточении транспортного флота в Сасебо.

Стессель резко повернулся:

– Вы забываетесь, капитан! Кто вам позволил…

– Война позволила, ваше превосходительство, – перебил Лукирский. – Теперь это не имеет значения. Надо думать, что делать дальше.

В углу, у стола с картами, сидел Георгий Теодори.

Он уже который час сводил данные по японским эскадрам. Цифры были холодными – и безжалостными.

– У них шесть новых броненосцев, – сказал он, не поднимая головы. – У нас – три устаревших. Скорострельной артиллерии у них вдвое больше. И главное – они знают, куда стрелять.

Он сделал паузу.

– Потому что наши офицеры в Нагасаки фотографировали их корабли. А их офицеры в Порт-Артуре – наши укрепления. Разница лишь в том, что наши снимки легли в стол, а их – на стол адмиралу Того.

В комнате стало тихо.

Быковский стоял у двери и смотрел на карту.

Он думал о солдатах, которые уже этой ночью займут позиции.

О том, что карты, по которым их поведут, составлены двадцать лет назад.

О том, что снарядов – на три дня.

Он ничего не сказал.

Он был младше всех в этой комнате.

Война началась с удара, которого ждали.

И к которому не подготовились.

За восемь месяцев до Порт-Артура военный агент в Токио докладывал:

«Японский флот завершил сосредоточение. Атака возможна в любой момент».

Доклад был отправлен в Петербург.

И там остался.

2. МАНЬЧЖУРИЯ. МАЙ 1904 ГОДА

Позиции русской армии тянулись вдоль сопок бесконечными линиями окопов, блиндажей, ходов сообщения. Грязь была везде – под ногами, под ногтями, в складках шинелей, в сухарях.

Герасим Быковский был прикомандирован к штабу Маньчжурской армии для разведки. Работа его не радовала.

Японские шпионы чувствовали себя в русском тылу как дома – ходили по деревням, фотографировали, рисовали карты. А когда их ловили, при них оказывались документы на имя купца Сидорова, выданные в канцелярии самого Куропаткина.

– Как так? – спросил Быковский у Лукирского, с которым делил одну землянку.

– А так, – ответил Лукирский, не отрываясь от карты. – Кто-то продаёт пропуска. Кто-то закрывает глаза. Кто-то считает, что «эти макаки» не опасны. В итоге мы воюем вслепую.

Вечером пришло донесение: японцы высадили десант в тылу, перерезали железную дорогу, разгромили обоз.

Данные о месте высадки у Лукирского были за неделю.

Он докладывал.

Его не услышали.

Теодори в тот вечер молчал. Он сидел у свечи и писал письмо – не домой, а в Академию Генерального штаба, бывшим преподавателям.

Писал о том, что война, которую они изучали по учебникам, не имеет ничего общего с войной, которую пришлось вести. Что теория разбивается о грязь. И о собственную беспомощность.

Потом разорвал письмо.

– Не дойдёт, – сказал он. – А если дойдёт – не поверят.

Генерал Александр Маниковский командовал артиллерией 4-го Сибирского корпуса.

В первые же недели войны он столкнулся с тем, что будет преследовать его всю жизнь – со снарядным голодом.

– Сколько у нас снарядов? – спросил он.

– На три дня интенсивного боя, ваше превосходительство.

– А у немцев?

Начальник снабжения промолчал.

Ответ был известен обоим.

В тот же день Маниковский подписал приказ:

«Ограничить расход – три снаряда на орудие в сутки».

Он сидел в блиндаже, когда принесли очередную сводку из интендантства.

На бумаге стояла печать:

«Снаряды отгружены согласно ведомости».

Маниковский держал её в руках и смотрел на пустые ящики за дверью.

Снарядов не было.

Бумага была.

Он положил её на стол – к стопке таких же. С подписями, печатями, номерами.

Ни одного выстрела за этими бумагами не стояло.

Маниковский взял чистый лист. Начал писать следующий рапорт.

Спокойно. Точно. Как учили.

Цифры. Выводы. Предложения.

Он писал так, словно объяснял очевидное человеку, который не понимает элементарного.

Потому что других способов не осталось.

Через час он закончил.

Подписал. Отложил.