Александр Быков – Майор Государственной безопасности (страница 8)

Видя, что отпираться бесполезно, Мальцев тихо сказал:

– Раз уж ты узнала, что это я, отрицать не буду.

– Вы же уехали в Череповец, в другую губернию?

– Да, уезжал, и скажу более, честно служил там в Воскресенском соборе. Теперь служу в другом месте, в Вологде я проездом.

На самом деле Мальцев хитрил, в Вологду его привели обстоятельства, о которых никто не должен был знать. Спасая себя от ареста, он подписал с органами НКВД соглашение о взаимной помощи, где обязался докладывать о всех, кто был когда-то связан с белыми, иностранцами и выражал недовольство советской властью.

– Рада вас видеть, батюшка, очень рада! – Лизавета снова поцеловала руку священника и произнесла, – это Господь сподобил меня вас узнать!

– Только прошу, не надо об этом никому рассказывать, времена сейчас тяжёлые – для нас, священнослужителей, особенно.

– Конечно, о чём речь, отец Иоанн, нешто я не понимаю?

Они пошли каждый своей дорогой. Лизавета радовалась встрече с настоятелем. Мальцев, наоборот, был озадачен. Ему не нужны были люди, которые знали ту его жизнь. Мало ли что вспомнят.

Сотрудник оперативного сектора Гришин был человек с активной позицией. Партия дала указание – органы должны выполнять его. Целый день он занимался разыскной работой, встречался с сексотами, добровольными помощниками, просто неравнодушными гражданами и разного рода «болтунами». Так называли в управлении людей, которых можно было вывести на откровенный разговор. В один из дней Гришину сообщили, что в городе появился священник по имени Иван Мальцев, который ведёт контрреволюционную пропаганду. Бывая в гостях у разных людей, Мальцев в разговорах ругал политику советской власти, говорил, что скоро наступит Божья расплата за все грехи, и на суд Божий отправятся те, кто помогает власти. Люди суда Божьего боялись и не знали, как себя вести. Кто-то осторожно поддакивал Мальцеву, кто-то благоразумно молчал, а кто-то сообщил оперативнику Гришину о высказываниях священнослужителя. Тот немедленно написал рапорт с предложением арестовать Мальцева за контрреволюционную агитацию. Каково же было его удивление, когда начальник оперативного сектора синим химическим карандашом начертал резолюцию: «Не трогать, это наш агент».

У Гришина не помещалось в голове, как так можно? Начальник, похлопав его по спине, заметил:

– Это агентурная игра, называется «на живца». Задача агента – разговорить вероятного «контрика», увидеть его изнанку. Человек способен маскироваться, но в компании тех, кому доверяет, показывает своё истинное лицо. Понимаешь? Таким образом мы выявляем скрытых врагов. Им тоже не уйти от революционного правосудия.

– Понимаю, – кивнул головой Гришин.

В управлении между кабинетами тонкие перегородки. Раньше при монастыре комнаты были большие, после революции произошло уплотнение и старые помещения перегородили. Из одной комнаты получалось два кабинета. Слышимость отличная – особенно, когда кричат. Оперативник сел писать рапорт, но какие-то звуки из-за стены мешали сосредоточиться. Он встал, зашёл в соседний кабинет. Следователь Николай Суконкин, мужчина чуть за тридцать, попавший в органы по рабочему призыву, стремился как можно скорее зарекомендовать себя на фронте борьбы с контрреволюцией. В кабинете во время допроса он пытал арестованного водой. Тот был привязан к стулу, а следователь лил ему в открытый рот воду. Подследственный захлебывался, издавал булькающие звуки. Когда Суконкин наполнял новую бутылку, тот хрипел: «Пощадите, это ошибка, я ни в чём не виноват». Следователь, казалось, не слышал воплей: деловито разжав зубы арестованного, он вставлял ему в рот бутылку с водой. Несчастный вынужден был через силу глотать жидкость.

– Пей, голубчик, – ласково приговаривал Суконкин, – пей, пока воды вдоволь.

– Я не могу больше терпеть, отпустите меня в уборную? – взвыл арестованный, когда бутылка опустела.

– Ишь, чего захотел, – покачал головой следователь, – тут для арестованных туалетов нет, только для сотрудников.

– ААА! – вдруг закричал испытуемый, и между ног его появилось большое тёмное пятно.

– Ах ты, падла, обоссался. На тебе! – Суконкин несколько раз ударил связанного. Тот упал на пол прямо в лужу из собственной мочи.

Тут уж не выдержал Гришин.

– Николай, ты это того, потише, зашибёшь ещё ненароком, товарищ Жупахин будет недоволен.

– Да какая разница, всё равно этот пойдёт по первой категории, конец-то один.

– И всё-таки так не стоит, – произнёс Гришин, – как минимум ты мне мешаешь работать, я в соседнем кабинете.

– Хорошо, – кивнул Суконкин. – Конвой, увести арестованного!

Солдат охраны развязал верёвки, слегка поддал прикладом в спину и скомандовал: «Пшёл!»

– Скажи уборщице, чтобы затёрла гадость.

– Передам, товарищ следователь.

Через несколько минут пришла молодая девушка в чёрном халате с ведром и тряпкой.

– Рад тебя видеть, душечка, – заворковал Суконкин, – ты уж извини, что напачкали: арестант пошёл хлипкий, чуть что – и напрудил.

– Я приберу, товарищ следователь, это моя работа.

Девушка-уборщица затёрла жидкость с пола, сменила воду, вымыла и насухо вытерла. Пол стал как новенький.

– Кому-то ты, такая заботушка, достанешься, – распустил перья Суконкин.

– Уж точно не вам.

– Откуда такая уверенность, у вас что, и кавалер имеется? Кто же он, расскажите, – с деланым уважением произнёс следователь.

– Имеется, – ответила уборщица, – а кто он, вам говорить нельзя.

– Это почему же?

– Потому что обделаетесь, а мне убирать.

– Вооон! – закричал оскорблённый Суконкин.

– Ты, дорогой товарищ, остынь, – примирительно сказал Гришин, – она не врёт. Это Вера Сафонова, племянница завхоза управления, связываться с ним я бы тебе не советовал.

– Подумаешь – чин, – буркнул себе под нос Суконкин, сел за стул и уткнулся в бумаги.

Гришин ушёл к себе, стало тихо, никто не мешал работать.

Доктор Горталов был вне себя от возмущения:

– Представляешь, Варя, – кричал он жене, – они арестовали Кадникова, этого замечательного врача, спокойного и рассудительного человека, отдавшего делу здравоохранения три с лишним десятилетия. Это произвол, мы не должны молчать. Я немедленно сажусь писать заявление.

– Кому, Сергей Фёдорович?

– Ну как, властям…

– Каким: партийным или советским?

– А какие принимают решения?

– НКВД.

– Почему?

– Так получилось, теперь партийные дрожат перед чекистами, скоро сами себя начнут уничтожать, да впрочем, уже начали – ещё в 1934-м, после убийства Кирова.

Горталов задумался.

– Ты права, душа моя, но всё-таки надо писать, надо бороться, иначе молох раздавит всех.

– Ты не боишься? У нас дети…

– Сын за отца не отвечает – так, кажется, сказал товарищ Сталин. Я жизнь прожил – чего мне бояться. Вон Шолохов не боится, и Горький, говорят, не боялся, и ещё многие, своих надо защищать.

– Так всё же кому писать будешь?

– Первому секретарю Рябову, у нас партия – главная сила.

В тот же день доктор Горталов отправил письмо первому секретарю Центрального Комитета ВКП(б) по Вологодской области товарищу Рябову, где хлопотал за освобождение доктора Кадникова, называя арест страшной ошибкой.

Через неделю был получен ответ, что задержание санкционировано органами НКВД, ведётся следствие, и если Кадников ни в чём не виноват, то его отпустят.

– Остаётся надеяться на чудо, – сказал жене доктор Горталов.

– Надежды юношей питают, – отозвалась она, – иди обедать, мой мальчик!

Лизавета Мишенникова пришла в Богородице-Рождественский храм к вечерней службе, сняла верхнее, накинула платок. Певчим надо выглядеть скромно и опрятно. Как же ей хотелось рассказать другим певчим о своей встрече с батюшкой, отцом Иоанном Мальцевым. Терпения хватило на первую четверть часа.

– Знаешь, кого я сегодня видела? – шёпотом спросила она другую певчую (вместе с ней они были в хоре Пятницкой церкви при настоятельстве протоиерея Мальцева).

– Кого, чёрта лысого? – женщина перекрестилась. – Прости Господи меня грешную.

– Да нет же, я серьёзно. Я встретила на улице отца Иоанна Мальцева.

– Да ты что, он же давно уехал в Череповец.