Александр Быков – Майор Государственной безопасности (страница 11)

– Товарищи чекисты, руководством поручена нам операция под названием «Вербовочная комиссия». Предупреждаю, дело совершенно секретное, разглашение будет караться по всей строгости. Вам ясно?

– Чего яснее, – заметил отставной чекист Ёмин, – мы понимаем, дело государственной важности.

– Вот именно, партия ставит нам задачу – выявить как можно больше врагов народа и направить их дела на «тройку» для оперативного решения вопроса о наказании. Мною разработана операция, выделены премиальные в фонд оплаты, ваша задача – строгое выполнение поставленной задачи.

– Ясно, товарищ лейтенант госбезопасности.

– Нами создаётся вербовочная комиссия на стройки народного хозяйства среди арестованного контингента, на который нет каких-либо компрометирующих материалов. Обвиняемые думают, что проходят лечебную комиссию: на самом деле подписывают признательные протоколы с последующим направлением на «тройку».

– Это же подло! – чуть слышно возразил молодой оперативник Анисимов.

– Это приказ!

– А товарищ Жупахин в курсе?

– Он увидит материалы на «тройке» и всё поймет.

– Итак, распределим роли. Один будет «доктором»: выдадим ему белый халат, инструменты. Его задача – осматривать арестованных и делать заключение «годен» – «не годен».

– По каким признакам, среди нас же нет медиков?

– И не надо, берём тех, кто покрепче, чтобы лишних вопросов не было, негодных быть не должно. Ещё трое во главе со мной будут агентами вербовочной комиссии. Наша задача – писать обстоятельные протоколы по заранее заготовленным образцам. Три человека – три разных почерка, чтобы не было повторений; проявлять фантазию. Всё должно быть натурально. Ясно? Да, по итогам работы каждому положена премия – 15 рублей.

На другой день члены «комиссии», переодевшись в штатское, отправились в тюрьму. Контингент из числа задержанных был заранее отобран. Никаких сведений о контрреволюционной деятельности в их делах не было: кто-то попал под арест по мелкой уголовной статье, кто-то – по пьяному делу или за драку.

Для работы подготовили помещение. «Доктор» надел халат, повесил на шею фонендоскоп; члены комиссии сели за столы, разложив бумаги. Приказали вводить арестованных по одному.

Входивший называл себя, ему приказывали раздеться, «доктор», давясь про себя со смеху, осматривал человека, кричал: «Годен». «Призывник» подходил к одному из «членов комиссии», ещё раз говорил фамилию, имя и отчество, ему протягивали бумагу для росписи, которую не давали читать, торопили. Конвейер работал так, что за четверо суток оформили 200 человек.

Протоколы, которые подписывали несведущие граждане, содержали сведения о контрреволюционной работе. Причём обязательным был перекрёстный принцип. Каждый, сам того не ведая, сдавал комиссии под видом друзей и знакомых будущих подельников и собственноручно подписывал показания на первую категорию. Далее протоколы собирались в «альбом» и отправлялись в Вологду на «тройку», где решением товарища Жупахина, который руководствовался исключительно протоколами, определялась степень вины. Всё по закону. Власов и его подчинённые получили благодарности.

Священник-обновленец Иоанн Мальцев не оправдал надежд своих кураторов. Никаких важных сведений не принёс, по его рапортам были арестованы несколько человек, имевшие неосторожность откровенничать, но всё это были отдельные случаи, а надо было разоблачать контрреволюционные организации. Зато сам он едва не попал в ситуацию.

На очередной встрече куратор неожиданно спросил отца Иоанна:

– Есть сведения, что вы, уважаемый, в 1918 году состояли членом контрреволюционной организации эсеров и хранили у себя в храме денежные средства заговорщиков.

Мальцев побледнел:

– Это клевета, страшная клевета. Я священник, а не политик.

– Слабое оправдание, куда дели деньги?

– Никаких денег в глаза не видел.

– Фамилии Савинков и Турба вам о чём-нибудь говорят?

– Савинков, который Борис, так он умер, а Турбу я не знаю.

– А зря, в архиве ЧК сохранился допрос Турбы как фальшивомонетчика, и там он сознаётся, что хранил фальшивые деньги в церковном сундуке в Пятницкой церкви.

– Что? Не верю, не было этого, покажите документы!

Лицо Мальцева налилось яростью. Он не знал, откуда чекисты пронюхали про дела давних лет, но понимал: если бы у них действительно что-то было, он бы давно уже готовился предстать перед Всевышним с пулевым отверстием вместо пропуска в рай.

– Послушайте, я стараюсь, как могу, но люди замкнулись в себе, все боятся всех; никто, как раньше, в гости не ходит, чаи не пьёт. Ещё все знают, что я обновленец, церковь наша сейчас в глубоком упадке; кто-то пустил слух, что все обновленцы – агенты НКВД, люди мне не верят.

– А что, разве не так? – захохотал куратор.

– Подождите, – вдруг спохватился Мальцев, – кажется, я знаю, кто будет вам интересен.

– Давно бы так.

– Недавно, буквально несколько дней назад, в городе случайно меня узнала одна женщина, Лизавета Мишенникова, она у нас в храме в 1924 году певчей была – удивительный, знаете ли, голос.

– И что?

– А то, что Мишенникова она по мужу, а в девичестве фамилия была другая, и папаша у неё царский генерал, расстрелянный Кедровым в 1918 году.

– Вот это уже интересно, у нас как раз по группе «дворяне» недобор.

– Она мне на исповеди говорила, что одни злые люди её расстреливали, другие злые, грабители, спасли, и Господь, дескать, в том свидетель.

– А за что расстреливали?

– Сказала, что была знакома с американским послом Френсисом и другими дипломатами.

– Отлично: связь с иностранной разведкой налицо. А где она теперь?

– Не знаю, может быть, поёт в церкви, наверняка где-то работает; судя по виду, живёт бедно.

– Хорошо, ваше высокопреподобие, – издеваясь, произнёс куратор, – вот теперь хорошо. Вашу барышню мы найдём и сами.

Оперативник понял, что ставка, сделанная на обновленца, была ошибкой. Через два дня отца Иоанна Мальцева арестовали, ещё через две недели отправили в лагерь по маленькой ходке – всего-то на пять лет.

Лизавету Мишенникову задержали вечером после службы на тропинке, ведущей к вокзалу – рядом с тем местом, где в 1918 году её расстреливали. Подошёл человек в форме, сказал:

– Гражданка Мишенникова, следуйте за мной.

Лиза сразу поняла: беда!

Женская камера встретила её с любопытством. Не похожа ни на торговку, ни на фартовую, даже на обычную бабу не похожа: вся какая-то одухотворённая, одно слово – богомолка. За те почти 20 лет, что она не была в тюрьме, здесь мало что изменилось. По-прежнему в камере главная из блатных, основной контингент – несчастные женщины, которые совершили преступления против личности: убили мужей, сделали аборты. В фаворе в камере торговки и воровки: им всякие поблажки.

Лиза спросила насчёт свободного места.

– Нет, разве не видно? – деловито сказала старшая по камере. – Но для тебя найдётся под шконкой, залезай.

Первые ночи она ютилась на полу под кроватью, укрывшись какой-то ветошью – хорошо, что старшая приказала дать ей матрас, с ним не замёрзнешь. Потом в камере освободилась кровать, по-местному – шконка.

Прошла неделя, к следователю её не вызывали. Лиза уже начала думать, что у власти ничего на неё нет, но однажды из дверей прозвучало:

– Мишенникова, на допрос.

Допрос проводил следователь Суконкин. В тюрьме было известно, что он издевается над арестантами, пытая их водой. От такого пощады не жди. Впрочем, Лизавета была ко всему готова, ведь она страдает за веру. В этом дочь генерала была убеждена – больше арестовывать её не за что.

Но вместо расспросов на церковные темы следователь начал разговор о другом.

– Расскажете о вашем отце-генерале?

Лиза смутилась: откуда они это знают?

– Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, – испуганно возразила она, – у меня нет никакого отца-генерала.

– Допустим, тогда расскажите о вашем знакомстве с американским послом. У нас есть сведения, что вы были не только агентом американской разведки, но и его любовницей.

– Это неправда, – всплеснула руками Лизавета, – он нанял меня учить французский.

– Ну вот и отлично, вы только что сознались, что происходите из дворян, учились в гимназии и хорошо знаете французский. Так? – закричал на арестованную следователь.

– Так, – чуть слышно пролепетала Лиза.

– Когда были завербованы американской разведкой?

– Я не была, я там случайно оказалась.

– Где «там»?

– В посольстве. Я на кухне работала, и меня один молодой дипломат увидел. Видимо, я ему понравилась, он спросил, умею ли я петь и играть на фортепиано.