Александр Быков – Дело Варакина (страница 7)

До революции у него, кроме основной работы, была ещё частная практика, дававшая солидный доход. Теперь практика оказалась под запретом, и если Горталов брался кого-то лечить в свободное от службы время, то делал это бесплатно, от широты сердца. Люди не понимали такого бескорыстия, обижались и всё равно несли в дом Сергея Фёдоровича благодарности в коробьях, сумках и кульках. Супруга врача, Варвара Николаевна, чтобы не обижать пациентов, принимала дары и часто делилась добром с соседями, у которых такого источника пропитания просто не было.

В доме росли двое сыновей-погодков. Старший, Василий, учился в медицинском, младший, Миша, мечтал стать зоотехником. Доктор женился поздно, и в 1923 году ему шёл уже шестьдесят первый год. Впрочем, стариком Горталов не выглядел, был всегда бодр, любил сделать окружающим ехидные замечания и заставить покраснеть на приёме даму, задавая ей важные, но весьма скабрёзные вопросы.

Этот человек постоянно видел смерть, провожал в её объятия неизлечимо больных, говоря им на прощание слова утешения, но при этом не очерствел душой. Старшего врача в больнице все без исключения любили за широкую натуру и добродушный характер. Когда Сергей Фёдорович сердился, то слышно было по всем этажам больничного комплекса, и каждый знал: что-то не в порядке, это надо найти и непременно исправить.

Февральскую революцию главный врач, к тому времени уже снискавший славу специалиста своего дела и заслуженные ордена, встретил с насторожённостью. Политически ему наиболее близки были кадеты, и на выборах в Учредительное собрание он голосовал за эту партию. Но кадеты обманули ожидания вологодского доктора и оказались в числе проигравших. Приход к власти большевиков он воспринял как неизбежность. Когда власть валяется под ногами, её забирает наиболее сильный.

Большевики лишили дворянина Горталова обширных земель в Грязовецком уезде и реквизировали в Вологде два доходных дома. По этой причине никакой симпатии к новой власти у него не было. Эту власть доктор Горталов переносил как данность, как хроническую болезнь, от которой избавиться нельзя, но можно попытаться облегчить приносимые ею страдания. Надо было как-то существовать в новых условиях, растить детей, и Сергей Фёдорович решил больше о политике не думать. Правда, политика почему-то постоянно заставала его на рабочем месте.

В апреле 1918 года ему пришлось лечить американского посла Френсиса, тяжело заболевшего во время пребывания посольства в Вологде. Горталов подозревал отравление, хотя публично со своими выводами не спешил. Он назначил послу лечение голоданием и промывку желудка. Терапия оказалась эффективной, и важный пациент вскоре поправился.

Доктора Горталова чуть было не расстреляли тогда, осенью 1918 года, как пособника империалистов – врагов Советской власти, но помогли известность и уверенное объяснение, что помощь больному – его долг как врача и он превыше политических симпатий.

Большевики тогда отпустили Сергея Фёдоровича. Началась война, и Вологодская губернская больница превратилась в госпиталь. Врачей не хватало, и умелые руки Сергея Фёдоровича стали просто незаменимыми. Сам Кедров, гроза Севера, приходил к нему на приём. Видел Горталов и его сожительницу Пластинину, молодую женщину с горящим безумным взглядом и явными признаками психического расстройства.

В 1920 году эти страшные люди из Вологды исчезли, но спокойствие так и не наступило. Советская власть продолжала над населением разного рода социальные эксперименты. Доведя ситуацию с продразвёрсткой до массовых выступлений, она заменила её на продовольственный налог. Но этот налог можно было уплатить только в хороший, урожайный год, а на Севере, как известно, такие годы нечасты. Как следствие – недоборы, волнения и даже голод, разразившийся в 1922 году в Каргопольском уезде Вологодской губернии, прежде слывшем одним из самых зажиточных.

Всё это Горталов знал не понаслышке. Через него ежедневно шли люди не только с физической болью, но и с тяжёлыми душевными ранами. Доктору они верили куда больше, чем священнику, и рассказывали всё то, что наболело.

– На сегодня последний пациент, – открыв двери кабинета, сказал Сергей Фёдорович, – и приём окончен.

Со стула поднялась молодая женщина и направилась к выходу.

– Постойте, – спросил Горталов, – куда же вы?

– Сказали, что приём окончен, – тихо произнесла женщина.

– Что ж вы, миленькая, за слухом не следите? – мурлыкнул доктор. – Я сказал, последний пациент – и всё, так что проходите, я вас приму.

Женщина вошла в кабинет.

– На что жалуемся? – привычно спросил Горталов.

Пациентка посмотрела на доктора и вдруг спросила:

– Сергей Фёдорович, а вы меня не помните?

– Простите? – Горталов улыбнулся. – Дайте намёк, и я постараюсь вспомнить.

– Лето 1918 года, Клуб приказчиков, вечер у американского посла, вы с каким-то военным пьёте коньяк, а я тут же в зале у фортепиано!

– Вы? Не может быть! – Горталов положил пенсне на стол. – Вы пели американцам русские романсы, я помню. Правда, тогда все мы были чуть-чуть моложе, – добавил он, слегка прищурив глаза. – Сейчас я припомню, как вас звали. Лиза! Правильно? Вы, кажется, не местная.

– Узнали, – женщина улыбнулась. – Всё так и было. Как можно забыть такое!

– А что было потом? – спросил доктор. – После отъезда, я знаю, многих арестовали и даже расстреляли.

– Мне тяжело об этом говорить: расстреляли моего отца. Он был генерал в отставке. Старый заслуженный человек. Расстреляли без суда.

– Простите, милая, я не знал, – смутился Горталов. – Как же вы спаслись?

– Меня тоже арестовали и приговорили к расстрелу за пособничество американцам. Могли и не расстреливать – я бы сама умерла у них в камере. Меня Пластинина била на допросе смертным боем.

– Известная садистка, – тихо заметил доктор.

– Ночью нас вывели за станцию к кладбищу, – продолжила Лиза. – Я не помню, как шла, что думала, помню выстрелы и крики. Я упала и лишилась чувств, была ранена. Ночью на кладбище орудовали мародёры, они и нашли меня. Воры оказались лучше большевиков. Рана была лёгкой, скорее даже царапиной. Меня перевязали, вытащили с кладбища и, получается, спасли от смерти. Я оказалась в Ковырино, пригородной деревне, там было спокойнее. В Ковырино я и мужа себе нашла, простого парня. Обвенчались, как положено, и теперь я Мишенникова Елизавета, фамилия даже чем-то похожа на прежнюю.

– Напомните мне вашу прежнюю фамилию, деточка? – шутливо поинтересовался Горталов.

– Мизенер Елизавета, дочь генерала Мизенера.

– Ах да, конечно. Но мы отвлеклись. Вы, кажется, пришли на приём?

– Доктор, у меня деликатный вопрос: я могу иметь детей?

– Почему нет?

– Во время ареста меня били в живот. Пластинина приказала солдатам издеваться надо мной.

– Над вами надругались?

– Да, – Лиза горько заплакала. – Я думала, что умру от ужаса и позора. Прошло уже 5 лет, у меня есть муж, но детей нет. Помогите, доктор.

– Знаете, милая, – Горталов принял свой обычный несколько шутливый, с менторскими нотками тон, – вас надо обследовать в стационаре. Я вам выпишу направление, и божьей помощью мы вас проверим. Может быть, всё не так страшно, бывает по-разному.

– Спасибо, доктор, вы уж извините, что задержала.

Посетительница ушла. Горталов надел пальто, калоши, вышел на улицу. Он знал, что помочь дочери генерала, увы, очень непросто. Пять лет – слишком большой срок для временных аномалий, но вполне обычный для хронической болезни. Конечно, он сделает всё возможное для этой несчастной женщины, распорядится, чтобы провели обследование, назначит лечение, но результата, скорее всего, не будет никакого.

«Она же замечательно пела, у неё был такой чудный оперный голос», – вспомнил он. Теперь сидевшая перед ним женщина говорила чуть с хрипотцой, выглядела простовато, не так, как положено дочери генерала императорской армии, и, судя по всему, вела пролетарский образ жизни. «Обстоятельства правят миром», – философски рассудил врач.

Сегодня за день ему дважды напомнила о себе дипломатическая история пятилетней давности. Для Гончарука она осталась всего лишь фактом фотосъёмки, которым можно похвастаться перед коллегами. Для дочери генерала – это сломанная жизнь. Удивительно, что она вообще осталась жива.

Доктор Горталов стал вспоминать тех, кто бывал в посольствах. В Вологде остались немногие, всего-то на пальцах одной руки перечесть. Кто-то отошёл в мир иной, некоторые были убиты, часть разъехалась по городам. Были и те, кто оказался за границей.

«И всё-таки пребывание иностранных дипломатов было для Вологды событием! – заключил он. – Когда-нибудь об этой истории напишут книги. Впрочем, – доктор хмыкнул, – наверняка кто-нибудь из дипломатов успел издать свои мемуары. Для них это главная задача после выхода на пенсию. Но мы эти книги вряд ли прочтём».

Мелкий осенний дождь не располагал к размышлениям на свежем воздухе, и главный врач поспешил домой. «Где-то у меня был портрет американского посла, – подумал доктор, – надо найти и освежить воспоминания о том времени, когда в городе жили дипломаты. По-своему оно было очень приятным».

Глава 4

Вологда – город православный. Церквей здесь на каждом углу. Перед Великой войной в 1914 году на 40 тысяч жителей приходилось 65 храмов.