Александр Быков – Дело Варакина (страница 5)

– В горничных! Это тебе не прачка и не поломойка. Одета чисто, всего и делов-то – подать господам еду и пыль протереть. Так вот, когда я была у барина, то к нему много всякого народу приезжало, потому что в доме квартировали англичане.

– Врёшь, Иванова!

– Вот тебе крест, не вру, – бывшая горничная перекрестилась. – Так вот, этот уполномоченный – тогда, правда он был помоложе и щеголеватей одет – приходил к нам в дом за каким-то делом.

– Врёшь, – снова повторил председатель.

– Как хочешь, не веришь – не верь, но у меня глаз верный. Один раз увижу, на всю жизнь запомню.

– И что, – председатель свернул цигарку, – уполномоченный-то?

– А кто его знает, шептались они. По-своему, по-аглицки говорили. Мне ни к чему. Я только знаю, что он это был, – Калисфена снова перекрестилась.

Председатель покачал головой.

– Бывает же так: и при той власти, и при этой всё одни и те же управляют, а крестьянину как был край беды, так и остался.

Вернувшись в город, Варакин сел писать отчёт. В нём он сообщал руководству, что в пригородных волостях ведётся большая работа по своевременной сдаче государству продналога, что крестьяне, несмотря на плохой урожай, с пониманием относятся к нуждам государства и охотно сдают сельхозпродукцию в кооперативы на реализацию. Отчёт начальнику понравился, он дополнил его сведениями по другим волостям и отослал в губком.

Через несколько дней Варакин увидел свои материалы напечатанными в газете «Красный Север». Прочитав статью, человек мог только порадоваться за крестьянство и за то, как хорошо им живётся при Советской власти.

«Гонорар наверняка корреспондент получит, – про себя сокрушался Варакин. – Вот в былые годы – платили по рублю за строчку, так весело жить было. Сейчас тоже хотя бы по рублю заплатили, всё-таки подспорье, хотя рубль не тот и близко».

Совзнаки, выпускавшиеся новой властью с 1919 года, регулярно обесценивались, и хотя правительство сокращало инфляцию, ежегодно изменяя стоимость денежной массы, но стихия рынка, ставшая главенствующим фактором после провозглашения НЭПа, сводила все накопления на нет за счёт постоянного увеличения цен.

Золотой червонец, введённый в 1923 году, был твёрдой валютой. Но он ещё больше обесценил совзнаки. Получалось, что твёрдый курс сам по себе, а зарплата выдаётся в советских кредитных билетах, курс которых к червонцу постоянно падает. «Для тех, кто получает жалование, такая политика – сущее разорение», – вздохнул Пётр Иванович.

Престарелый отец спрашивал его, будет ли Пётр жениться на Степановой. Соседи постарались, доложили. «Жениться, – думал Варакин, – не долго, только вот что потом?». Он не мальчик. В жизни своей повидал немало женщин, в годы революции и войны совершенно потерявших былую щепетильность и ставших более чем доступными. Сколько ошибок он совершил из-за них, не перечесть! Но за одну Пётр Иванович корил себя особенно сильно.

Дело было зимой 1920 года, когда Варакин в составе Добровольческой армии генерала Деникина готовился покинуть Ростов-на-Дону, спасаясь от наступления красных. Об этом периоде его жизни никто в Вологде не знал. В 1919 году Пётр Иванович оказался на территории белых в освобождённом от большевиков Воронеже. Он, как медик, был призван на службу в качестве фельдшера и добросовестно исполнял свои обязанности в рядах армии генерала Деникина. Тогда, во время похода на Москву, победа, казалось, была так близка, и Варакин уверовал в справедливость белого дела.

Но обстановка изменилась: бандит Махно уничтожил тылы добровольцев на Украине, красные создали преимущество на основном направлении, и наступление захлебнулось. Потом были долгие недели отхода к югу и тяжёлая моральная обстановка в войсках.

«Где они, боевые добровольцы 1918 года? Убиты на поле боя! Командование для пополнения состава начало призывать всех подходящих по возрасту».

Варакин задумался: он же не сам пошёл к белым, а по принуждению, по призыву, в боях не участвовал и поэтому, как считал сам Пётр Иванович, вины никакой у него перед Советской властью нет. А раз так, то и покидать страну вслед за регулярными частями бывшей Добровольческой армии нет смысла. Кроме того, в Ростове-на-Дону у него была дама.

«Боже мой, – вспоминал про себя бывший белогвардеец, – артистка театра, красавица. Добрая половина гарнизона готова была пасть к её ногам, а она выбрала его, военного фельдшера Варакина». Их лазарет был готов к эвакуации. Имущество размещено на корабле, все ждали команды к отплытию, но вдруг его милая прима падает в тифозной горячке.

«Петя, милый, не бросайте меня, иначе я погибну», – шептала она Варакину. И он остался, по существу дезертировал из армии. Правду сказать, дезертиров тогда были большие тысячи, армия разбегалась, и никто о нём не вспомнил.

Приход красных Пётр Иванович встретил в Новороссийске, куда вместе с дамой сердца отправился, как только ей стало лучше. Но там уже царила неразбериха, и они не смогли попасть на корабль, хотя Варакин уверял начальство, что его вещи уже на борту вместе с имуществом военного госпиталя.

Так Пётр Иванович избежал участи стать эмигрантом. Сейчас, осенью двадцать третьего, спустя более чем три года после тех событий, он безумно жалел, что вынужден коротать время в Вологде, тогда как многие из его однополчан сейчас в Париже.

«Эх, – думал Варакин, – сейчас бы туда, заявиться в министерство иностранных дел Франции, найти бы господина Нуланса и спросить насчёт долга». С бывшим послом в России он был хорошо знаком со времён пребывания дипломатического корпуса в 1918 году в Вологде. Нуланс, конечно, забыл про долг, но он, Варакин, помнит, что посольство задолжало ему за услуги некую сумму, которая теперь, в переводе на франки, Варакину очень бы пригодилась. А если бы Нуланс отказал, он устроил бы скандал в эмигрантской прессе.

Но, увы, Париж далеко, а суровая советская реальность и пожираемая инфляцией зарплата губинспектора не позволяли ему надеяться на что-то лучшее. Он снова вспомнил, как после регистрации у красных был отправлен на службу фельдшером в санитарный поезд, как пытался восстановиться на медицинском факультете в университете Ростова-на-Дону, чтобы снова быть рядом со своей возлюбленной, игравшей теперь на подмостках уже нового, советского театра, но подхватил брюшной тиф и едва не сгинул.

Три месяца Варакин провёл в клинике и после излечения был отправлен на две недели в Вологду в отпуск для восстановления сил. Родной город не отпускал Петра Ивановича ещё два месяца, и когда, наконец, он смог вернуться в Ростов, то застал свою артистку в фаворитках у представителя новой власти, начальника отдела Ростовской ЧК.

От горя у Петра Ивановича случилась депрессия. Он возненавидел всех женщин на свете и поклялся никогда больше не влюбляться.

Чтобы как-то выйти из ситуации, он попросился на работу в военно-медицинский госпиталь и был принят на службу по мобилизации. В течение двух лет Варакин на разных должностях боролся с холерой в Северо-Кавказском военном округе, служил в образцовом госпитале заведующим лабораторией, потом был направлен санитаром в госпиталь для детей голодающих губерний.

Столько горя и ужаса, как в эти годы, Варакин не видел даже во время войны. Нервная система его пребывала в постоянном напряжении, и двухмесячный отпуск в 1922 году он воспринял как подарок судьбы. Куда ехать? Конечно, домой, в Вологду!

Здесь Пётр Иванович узнал о расформировании госпиталя по случаю победы над голодом и был демобилизован. Возвращаться снова в Ростов для окончания учёбы, видеть свою, теперь уже недоступную, любовь в объятиях чекиста было выше его сил. Он решил остаться в Вологде, поступив на службу в должности губинспектора в губпродком.

Рассказать о своей жизни Августе Степановой, открыться ей во всём он пока не решался. Она нравилась ему, но любви к ней Варакин не чувствовал. Конечно, если бы это была прежняя Густя, та гимназистка с косами, которую он весной 1918 года на вечере знакомил с французским дипломатом, то, конечно, он бы влюбился без памяти, но нынешняя Августа была уже взрослой дамой и у неё, конечно, до него были свои мужчины. Варакин не спрашивал об том, но чувствовал по поведению родителей Августы, что они согласны принять его в качестве зятя без каких-либо условий. Это настораживало Петра Ивановича. А вдруг Августа уже не невинна? Что тогда? Он хотел бы взять в жёны юное создание и быть у неё первым и единственным. Он, после стольких романов, желал чистоты и непорочности в отношениях!

Глава 3

В Вологде приличные люди давно в общественных местах не собирались. В обществе были ещё свежи воспоминания о тотальной слежке и агентуре чекистов по выявлению инакомыслящих. Встречались в основном в тесном кругу люди, хорошо друг друга знавшие, и только там могли говорить о наболевшем.

Поговорить было о чём. С одной стороны, «военный коммунизм» ушёл в прошлое, на дворе новая экономическая политика, кооперация и возвращение к частной торговле. С другой – как всё это сочетается с идеями новой власти о царстве трудящихся? Ведь нэпманов они трудящимися не считают; более того, все, кто торгует и использует наёмный труд, лишены избирательных прав. Конечно, это небольшая беда, ведь выбирать всё равно не из кого, но само обидное слово «лишенец» и постоянное упоминание в анкете о том, что ты не имеешь избирательных прав по каким-то там обстоятельствам, было крайне неприятным.