Александр Быков – Дело Варакина (страница 4)

«А может, и вправду ничего не было? Может, уж и не жив дорогой «товарищ матрос», защищавший завоевания революции в Сибири? Может, он не единожды снова женился? К чему поднимать этот вопрос и осложнять жизнь?»

Осенью начался сбор продналога, и работы Варакину привалило столько, что из кабинета можно было не уходить. Ладно бы только бумажная писанина – губинспектору необходимо лично выезжать в деревни и следить за ходом сбора продовольственного налога.

Августа часто по вечерам приходила к Петру Ивановичу в контору и помогала оформлять бумаги, надеясь, что Варакин закончит дела побыстрее и они будут иметь возможность провести остаток вечера вместе.

– Ну вот и всё на сегодня, – губинспектор снял нарукавники. – Иди ко мне, милый Густёныш!

Августа послушно приблизилась к Варакину, дала себя обнять, подставила шею под поцелуи.

«Ох, как щекочут его усы! – сладко думала она. – Это совсем не то, что было у Сорокина». Тот не признавал ухаживаний, для него общение с женой являлось актом насилия, и она должна была этому акту подчиняться. Варакин был ласков. Он не трогал её, не касался запретных мест; если целовал, то всегда в щёчку, в шею или в нос и при этом смешно называл её Густёнышем.

– Расскажите о себе, – просила его Августа. – Я о вас совсем ничего не знаю, в городе болтают разное, кто что скажет, а я должна знать правду!

– Правду знает только Бог, и тот не всегда может определить, где истина, а где искушение.

– Что вы такое говорите, Пётр Иванович?!

– Как что говорю? Всё так и есть! Вот, например, днями встретил в городе отца Иоанна Мальцева, моего старинного знакомца.

– Священника, который обновленец? Я его знаю, он ещё в гимназии раньше преподавал Закон Божий, смешной такой был, молоденький, кареглазый и уши оттопыренные.

– Того самого: идёт, головой кивает, здоровается со мною, думает, я к руке его для благословения подойду. Не дождётся! Обновленцы против истинной церкви восстали, гонят народ во тьму лютеранскую. Ну откуда, скажи мне, Густя, в отцах-обновленцах столько яри? Народ их веру не принимает, скоро партийных к ним в церковь погонят, чтобы не пустовала во время службы. А они всё гонорятся!

– Партийные-то причём? Вера – личное дело каждого.

– Глупая ты, Густя. Обновленцы – они поддержаны на самом верху. Вот там, в Москве. Оттого им и дозволено всё. Понимаешь? Религия – это тоже партийная задача.

– Так коммунисты же против Бога.

– Правильно говоришь, они против, но временно, на период перехода сознания граждан от старого к новому. Обновлённая церковь, лояльная Советской власти, не повредит.

– Не пойму я этого, Пётр Иванович, и страшно даже подумать о том, что праздники отмечают в разные дни и посты тоже. Столько всего, что голова кругом!

– А ты когда у красных служила, посещала церковь?

– Спрашиваете! С утра до ночи в вагоне над бумагами, лоб втихую перекрестишь – и снова за работу.

– Грешница ты, Августа! А вот я истинной вере не изменял, еженедельно на службе бывал во всякое время.

– Даже когда в Красной армии служили?

– Откуда ты знаешь?

– В городе говорят, что будто вы были провокатором у белых, а потом служили красным и благодарность имеете от товарища Троцкого, личную.

Варакин снова загадочно улыбнулся и, посмотрев в сторону, ответил:

– Разное люди мелют, но не каждому слуху верь, хотя и дыма без огня не бывает!

– Загадками говорите, Пётр Иванович!

– Ну что ты, Густя, все загадки спрятаны в надёжном месте, а бумажки, где отгадки записаны, сожжены, так что получается – не было никаких загадок.

Он снова обнял Августу и стал её целовать. Она хотела что-то сказать, но он прижал её губы своими и долго, долго не отпускал, пока у неё не сбилось дыхание.

– Вы любите меня? – спросила она Варакина.

– Я люблю многое в тебе, – ответил Пётр Иванович, – люблю твою покорность и желание быть рядом со мной.

– Петя, милый, и я вас люблю, я скажу что-то важное, но не сейчас, потом. И когда вам всё будет известно, то решите, быть ли нам вместе навеки.

– Хорошо, Густёныш! Так и будет.

На следующий день на машине организации Варакин выехал в пригородные деревни – наблюдать, как идёт сдача продналога. Газеты писали об инициативных крестьянах, которые где-то сдали государству продналог раньше срока, что было это их крестьянскому хозяйству не в тягость и после сдачи налога остались деньги на покупку инвентаря и даже на подарки близким.

– Ну что, товарищи, – бодро начал он совещание в сельсовете, – какие виды-планы по досрочному сбору продналога?

– Товарищ дорогой, никаких у крестьянина перспектив с этим продналогом нет, погибаем, – ответил председатель.

– Как же так, товарищи? – изумился Варакин. – Партия несёт облегчение трудящемуся крестьянству, продразвёрстка отменена, продналог рассчитан согласно реестру и должен быть уплачен в срок. В чём дело?

– Так-то оно так, товарищ губинспектор, – продолжал председатель, – только трудности у нас с денежной наличностью. Кооперативы цены установили такие низкие, что сдавать туда совсем для крестьянина разорение, а поедешь в город – там жулики, на базаре торгуют одни спекулянты! Они крестьянину не дают продать, получить за товар сполна и заплатить продналог.

– Как же помешать можно? – удивился Варакин. – Встал в рядах и торгуй.

– Не тут-то было, мест торговых свободных нет. Предлагают сдать всё коштом за полцены или за треть, а кто не соглашается, мордуют, с имуществом озоруют.

Варакин не особенно понимал деревенский говор и переспросил:

– Как так озоруют?

– Да так, один отвлекает, другой с возу тащит. Один за полцены сторговывает, другой в это время лошадь чем-нибудь угостит, ту и проберёт, или, ещё хуже, колики начнутся. Куды податься – надо скотину спасать, поневоле отдашь товар за бесценок. И всё у них договорено, кто к кому подходит и за какую цену берёт, не отвертишься. А как продал крестьянин своё, получил деньги, пришёл в лавку, а там нужный товар втридорога. Получается, ни на что не хватает, а тут ещё налог заплати.

– Надо жаловаться в милицию!

– Сколько раз жаловались, всё без толку. Документы у «спекулей» в порядке, где-то они числятся по кооперативам и командированы для торговли сельхозпродукцией, а на самом деле все барыши кладут себе в карман. Оттого крестьянству великая тягость, особо бедному. Получается, что Советская власть ему что дала, то и взяла.

– Но-но, товарищ, вы же активист, как же так можно говорить?!

– А почему нельзя, коли это правда?

– Сами посудите, товарищ уполномоченный, – вступил в разговор другой крестьянин. – Партия, она чья? Рабоче-крестьянская!

– Совершенно верно, – кивнул Варакин.

– Так почему же она против крестьян политику ведёт? В этом году весна была поздняя, озимые поднялись плохо, лето тоже гнилое выдалось, дожди, червобой. Почитай, треть озимого клина повыбило. А налог надо отдать по всей полноте. Какая же это забота о крестьянстве? Вот вы грамотный, объясните нам, непутёвым.

– Товарищи, – Варакин чувствовал себя непривычно в роли пропагандиста, – я думаю так, в Москву надо писать про неурожаи, там разберутся и снизят налог, если действительно то, о чём вы говорите, имеет место.

В контору зашла молодая баба в обносках и с маленьким ребёнком.

– Что тебе, Иванова?

– Пришла узнать насчёт послабления по налогу для неимущих.

– Пока ничего, разбираются, вот товарищ из Вологды с портфелем приехал, мы ему всё обсказали, он всё услышал и кому надо передаст.

– Да, да, граждане крестьяне, – кивнул Варакин, – я напишу докладную о состоянии дел в волости.

Он встал из-за стола и поспешно стал собирать бумаги. Никакого душевного подъёма по поводу продналога он в крестьянстве не заметил. Увидел вопиющую бедность и отчаяние. Но это было не то отчаяние, которое он наблюдал в глазах «белого воинства», когда красные войска входили в Ростов-на-Дону. Там были апатия и безысходность, а здесь непонимание. Как может народная власть идти против народа? Такие крестьяне могут и за вилы взяться, если их пережать. Сколько примеров было в Гражданскую и после! Тамбовское крестьянство недавно бунтовало, да так, что весь юг России трясло.

Варакин поёжился. Он должен написать об этом в отчёте по командировке. Должен, но где гарантия, что его непосредственный начальник, малообразованный деревенский мужик-партиец, всё правильно поймёт и передаст по инстанции. Мала вероятность: скорее всего, начальник выматерит подчинённого и объявит на первый раз выговор за срыв плана сбора продналога.

– До встречи, товарищи, – Варакин надел кепи и вышел из сельсовета.

– Едем назад в контору, – сказал он водителю, – ситуация ясна, работа ведётся.

– Узнала я этого представителя, – сказала председателю крестьянка Иванова, как только дверь за Петром Ивановичем закрылась.

– Откуда тебе знать его, дура баба?

– Узнала, – Иванова приосанилась. – Я не всё время этаким полохолом ходила, как сейчас. Было время, у меня дюжина шёлковых платьев была.

– Ишь ты! – председатель сел за стол, где только что располагался губинспектор. – Расскажи, Калисфена Дмитриевна, а то мы не поверим! – спросил он с явным подвохом в голосе.

– И расскажу, – Иванова встала в позу, руки по бокам. – В революцию я у барина работала по найму.

– В прислугах, что ли?