Александр Бородин – Душа лисы (страница 8)

Мощный ветер протянул перекрученные пальцы. Натягивал паруса вперёд и назад. Мотал корабли и бил досками.

– Режьте все паруса, нас сталкивает! – Принц Ямато выхватил небольшой меч.

Кто-то подлетел размытым чёрным пятном. Воткнул меч в выгнутую ткань. Она треснула и разошлась. Две половины с хлопотом скрутились. Ветер обрушил мачту, разбив борта.

Волна подняла лодку команды принца. И, подняв, толкнула вертикально вниз. Другая волна подхватила зубами сбоку. Встряхнула и обрушила на море.

Из моря вылезли столбы-воронки.

Воронки подходили к острым носам. Наклонялись и ввинчивались на них. Изгибались, легко вертели тяжелыми кораблями. Люди держали себя за выступы.

Одна воронка остановилась, отпустила, выгнулась. Сложила жерло в беззубый рот. Капая пеной выкрикнула мокрые слова.

– Мне нужен принц Ямато Такэру!

Сёгун Коджи схватил рукав принца. Гневно ударил старика по кисти.

– Вот я – принц Ямато Такэру! – Из каюты вышла Ото Татибана. Принцесса была в одежде мужа.

Рука из ветра и воды. Серая – она выдвинулась из воронки. Подняла принцессу, поднесла к жерлу.

– Это он? – спросил Рюдзин птицу. Император был на дне моря. Император глядел в другое жерло.

– Да, – испуганно сказал птица-скелет. Ничего не видел из-за брызг.

Из воронки поднялась вторая рука. Накрыла ладонью принцессу на ладони. И всё провалилось в море. Провалились остальные воронки, шторм стих.

Рюдзин увидел принцессу Ото Татибану.

– Ты – женщина! – взревел морской бог.

– Да, – и я навлекла на себя позор, обманув тебя. Но всё, что сказал мой муж, принц Ямато Такэру, могла сказать и я – принцесса Ото Татибана.

Рюдзин смотрел на Ото Татибану. И она понравилась: опытом скорби. Вырезан на лбу, шее, руках. Смотрел, – идёт морщинами от ноздрей.

– Я принимаю твою жертву, – сказал.

Больница

Я проснулся от звука удара.

Тумбочка соседней кровати, упала книжка. Прошорхнула, ударилась; уличный жаркий шум.

– Августин Яппонский, – грустно сказал старик, хрипнули пружины.

Старик поднялся на локте, посмотрел, – Ты не квокай, а бери мыльно-рыльное и шуруй в ту самую комнату.

Он перегнулся, длинно пошарил рукой. Но книжка лежала, не давалась. Скатился с хрипнувшей пружинами кровати. Залез под кровать, обшарил там. Протянул руку под тумбочку, замерла. Узкая, светились старые коричневые вены. Но книжка всё не давалась. Старик сердито буркнул из глубины, – Ползаю за тобой, как катерпиллер.

Тогда – в палату вошёл обход. Впереди – высокий и тёмный врач. За ним будто бы бежали. Молодые белые халаты будто шли. Молодые халаты жались к женщине. Сухая, отрешённая – во взрослом халате.

Тёмный врач остановился у кровати. Крайняя, слева от двери, затихла. Заговорил, тот скрипнул этой кроватью. Потом опять на неё сел. Снова ей скрипнул, уточнил ответ.

Тёмный врач похлопывал по карману. Видны пружины блокнота, не доставал.

Тёмный врач – к молодым халатам. Что-то тихо и мягко передал. И кровать снова скрипнула, затихла. Из её тишины – тот – спросил, – Можно выписываться?

– Да, да, – голубым голосом сказал тёмный врач, – я же сказал, – уже поворачивался к другой кровати. Она задевала мою круглой спинкой.

С кровати встал тощий парень. Подошла девушка в молодом халате. Сказала тёмному врачу, – поступил вчера. Похлопал по блокноту, оба помолчали. Показала запись в планшете, кивнул.

Молодые халаты шептали про парня. Учащённое сердцебиение, нехватка воздуха, тремор. Страх слепоты, травм пальцев, смерти. Остановка сердца, поверхностный сон, апатия. Утеря желания работать, есть, желания. Жена вызвала скорую и полицию. Сильно бил себя в живот. Объяснял, что живот по-польски жизнь.

Они – шепча – обсудили показания кардиограммы. Глядя на тёмного врача – энцефалограммы. Ультразвукового исследования мозга – шурша халатами. Ритм нормальный, опухолей, патологий нет. Всё умеренно, незначительно, – сказал один.

Я смотрел на высокий потолок. Пытался не впустить их слова. Про ослабленную память, тревожно-депрессивное. Частые вопросы о сыне, апатию. Рассеянность, дыхание, интеллект синусоидален, суицидален…

Посадил бы слизня на потолок. Потолок был глухим, горизонтальные трещины. Слизни – оранжевые, сокращающие мокрые тела. Они никогда не видели его. Посадил бы на потолок – омерзившийся. Чтобы прополз и оставил след. Но я не посадил бы. Не хотел; глухой потолок наверху.

Дед нашарил под тумбочкой книгу. Выполз и лёг на место.

Тёмный врач поговорил с парнем.

Хлопнул карман, перешёл к старику. Наискосок по линолеуму, качнулась палата. Старик отвечал бодро, он улёгся. Тёмный врач показал на тумбочку. На застывший в стакане кисель.

Я лежал у окна, ждал. Молодые халаты подойдут ко мне. Шелестели за решеткой лопасти жалюзи.

– В буфете неудобно есть ложками котлеты, – сказал старик, повращал стакан киселя. – После котлет от всех пахнет мясом и компотом. В туалете – хлоркой.

Тёмный врач перешёл ко мне.

– Как сказал один суфий из страны, воспетой длиннорогим усачём, – бёдрышки не врут, – ещё говорил в спину старик.

– Шесть кубов диазепама для успокоения в мышцу, – вроде шёпота среди молодых халатов.

Жались и жались ко взрослому.

Тёмный врач поздоровался, шелестели лопасти. Поднялся с кровати, тоже поздоровался. Прутья решётки кровати, подушка вдавилась. Выдернул прежде, чем лечь снова.

Всё превратилось в головную боль. Пульсация над бровями, красные слова. От работы пальцев, сжавших ткань. Ноги не захотели держать – совсем. Болел копчик, больно шелестели лопасти.

Девушка перелистнула страницу в планшете. Показала тёмному врачу, посмотрел вниз. Пробегал глазами, смотрел на меня.

Тёмный врач говорил молодым халатам. Безглазый взгляд и тихий голос. Вопросы о наследственности, их вопросы. Царапанье стержня о жёлтую бумагу. Тощий парень пытался вслушаться, понять. Дать соскользнуть в острый психоз.

Пошёл день, день так шёл.

Меня попытались провести – куда-то – тогда. Спинной мозг прорезало розовым морозом. И меня – бледного – тогда – уложили. Скрип – обнимающий, обнимающий, обнимающий, обнимающий.

Из окна запахнуло горячей сосной.

Кто-то сказал, – дисбаланс нейрогормональных структур. Длинные змеи слов; искажали себя. Мне не хотелось подниматься – и. Блевотина солнца переползла с пола. Стены, постоянные спазмы, в коридоре. Там – вздрагивала толстая спина электрика.

Я проваливался, вываливался, стрекотало солнце. Как-то услышал распахивание дверей – стучание. Крик – далеко; подробными словами, крик.

Отец учил кидать плоские камни. Клал на плоскость большой палец. Изогнувшись, кидал, искал следующую плоскость. Камень бежал – ящерица – по реке.

Тихо гудела, пахла электричеством лампочка.

Скелет касатки лежал около недалеко.

Белое пятно белой стены напротив. Маляр обмакнул руку, нарисовал локтем.

Ноги гудели, от страха ходили. Ныли, когда ходить было нельзя. Поднялся в туалет, отвёл старик.

Я лежал весь день дыхания. Запомнил первые слова, мне двенадцать. Слова, произнесённые мне, – дедушка умер. Тогда – я впервые передвинул вещь. Впервые – тогда – без её разрешения. Потому что она мне мешала. Ночь наступила раньше – спрятать их. Вещи стояли, испуганные моей волей.

Закруглённые ногами каменные ступени больницы. Не вспомню – поднимался по ним. Покачался бы на них носками. Всегда так делал, когда поднимался.

Прямоугольный воздух палаты потемнел ночью.

– Вода всегда рядом, – во сне сказал старик, притих, – а до гнезда надо дойти.

Вздрагивал, словно ребёнок, тощий парень. Его кровать под дымом луны.

Сказка, – обречённого, отречённого и отчаявшегося.

Продавливалась и скрипела сетка кровати.