Александр Бородин – Душа лисы (страница 6)

Просыпался поутру с тяжелой головой. Вздувшиеся виски от ночных бесед.

Бурые тучи зимы проползали внутрь. Ложились к ним на ночь.

Ямато Такэру вставал, разжигал пламя. Ото Татибана прижималась к мужу. Он замирал и не шевелился.

– Сейчас жаром высушит этот воздух. Мы тоже засохнем, – говорил принц.

– Станем сухими веточками, – говорила принцесса.

Высыхал разговор, песок под циновками. Они ещё немного потягивали спины. Протягивали ладони к тихому огню. Поправляли отвороты кимоно, потирали запястья.

Ото Татибана поднималась, хрустели колени. Уходила кормить кошку Рико Дора.

Ямато сидел, глядя на руки. Вспоминал веточку из шатра Кумасо. Она часто снилась под утро. Легко найденная на пустом полу. Легонько вспыхивала остатками прозрачной бересты. Тлела, медленно уменьшаясь, красной точкой. Он нёс веточку, прикрывая ладонью. Выходил, поджигал промасленную верёвку сигнала. Отшвыривал веточку в синее болото. Ходила – топая – по деревянному настилу. Рико Дора – мяукая – за ней. Отходила от одной стены, останавливалась. Шла – топая – до другой стены. Входила в дом, кошка ждала. Руки лежали; Ямато начинал разговор. Они немного говорили о пустяках. Затем принц Ямато Такэру поднимался. Идти во дворец к отцу. Старик-император Кэйко ждал сына.

Принцесса Ото Татибана оставалась дома.

Сидела у огня, выставляла ладони. И, увидев кисти, убирала руки. Глядела в пламя, подходила кошка. Вспоминала военные походы с мужем. Ей казалось, она была одна. Одна в походах, в пустыне. Тяжело поднимала ногами песок, молчала. Молча долго молча шла шла. Пряталась в городах, притворившись нищенкой. Терпела побои и щипки людей. Не позволяла себе их разглядывать. Только ноги, выпуклые косточки фаланг. Босые ноги или в гэта. Её заставляли работать по дому. В оплату бросали ей объедки. Она шла в высоких травах. Трава полосовала икры, она молчала. Она спала в неподвижном поле. Её шелковая одежда была изорвана. Глядела на птиц, звёзды, тучи. Лежала в поле до осени. Её разрушали дождь и ветер. Рвали зубы шакалов, ногти обезьян. Мясо уносили орлы и стервятники. Она лежала, просила святую Каннон. Оставь душу в теле – ненадолго. Осталось немного, оставь душу взаперти. Уже скоро – ночью – придёт муж. Возьмёт душу в свои ладони.

* * * *

Земля была в ночных зеркалах.

Миядзу кралась мимо дома семьи Ямато в курятник и услышала запах принца: запах весёлого и постоянно грустного человека, у которого умерла мать или, может, сын; гордого и отводящего плечи назад так, что между лопаток появлялась ложбинка, в которую так сладко класть острый язычок; запах молодости и силы, – судьба принесла запах принца Ямато Миядзу и – чёрная лисья жесткая шерсть вздыбилась на загривке – ей нельзя сопротивляться: иначе, Миядзу, ты станешь не той, кем хотела, не станешь холодной и властной любовницей, жизнь не разрежет тебя ножом, не вынет внутренности, а пройдёт вскользь, пролив немного крови – которая будет думаться жизнью, но будет лишь медленно ползущей смертью.

– Он – человек – узнает мой стон. – Миядзу выгнулась, улыбнулась коричневыми губами. – Я узнаю – его стон, зрачки. Как он поднимает тонкие ноздри. Как они раздуваются во сне. Я узнаю тяжесть его ладоней. Узнаю песок его тяжелых слов. Я узнаю его шепот, – постой. Шепот с мольбой ко мне. Я узнаю замок моих объятий. Я узнаю капкан его тела. Мои отворённые губы, его огонь. Я узнаю меня, меня, меня.

Принц Ямато вышел на террасу. Был дождь, кусты отряхивались каплями. Ямато увидел узкую лисью спину. Черная, она блестела холодной влагой. Спустился с помоста, подозвал лису. Она побежала к деревьям – вдаль.

Ямато ещё оглянулся – на окно.

Дома оставался свет, лиса гавкнула.

И Ямато направился за ней.

Лиса быстро скрылась между деревьев. Лес сомкнул толстые деревянные зубы. Кимоно намокло, отяжелело, стало чёрным. Но принц Ямато Такэру шёл.

Беззвучно висели ветви и лианы. Он сдвигал их, сдвигая сумерки. Он чувствовал – расстояние между ним и лисой всё то же – как, когда он ступил с террасы на землю. Он посмотрел вниз – босой, грязный. Но телу холодно не было. Тихо; где-то сбоку юркнула мышь. Тихо; золотом блеснул глаз филина. Тихо; царапнул по коже шиповник. Принц Ямато сделал ещё шаг. Вышел к дубу, старому, спящему. Поднявшемуся над землёй на корнях. Раскинутые корни – тёмные и мокрые.

Рядом с дубом стояла девушка. Тень толстых ветвей закрывала лицо. Ямато подошел ближе; расстояние исчезло. Он увидел её глаза, чёрные. Тихо; девушка смотрела на него. Открыл рот, спросить кто она. Но Миядзу взяла его ладонь. И вместо вопроса он простонал.

Она вошла в пространство из корней, черноты, земли, весенних капель и прелой листвы – здесь было тепло. Она поднялась на цыпочки. Она прижалась носом к его шее. Она назвала свое имя – Миядзу. Ямато вдыхал её влажный аромат, касался её щекой. Он наклонился к ней, раскрыл её губы своими, острый язычок Миядзу мягко коснулся языка Ямато. Принц снял кимоно и постелил на землю, они опустились.

Она держала тонкими пальчиками его плечи, она держала его волосы, она держала его бёдра, она держала его – он уходил в неё.

Ночью похолодало, пошёл мокрый снег. Ямато вынул руку из черноты. Поднял желтый стебелёк, примятый снегом.

Ямато надел кимоно и вышел. Миядзу вышла следом, голая; отвернулась. Шагнула в пустое горло леса.

Иву касались острия листьев пруда. Не мог зайти в дом. Сел на камень у воды. Мелко дрожал от бессонного холода. Чёрный лес на склоне горы. Бледно-серое небо над горой. Вспомнил тряпичную куклу у двери. Кто-то забыл её, намокла, потемнела. Хватит глаз заглянуть в лес? Заглянуть, что в нём произойдёт. Снег, согнувший ночью ветку, подтаивал. Капля повисла на чистой ветке. Когда снег сорвался, ветка качнулась. Капля не шелохнулась, осталась висеть. Встал – увидеть отражение в капле. Но Ямато ничего не увидел.

– Наверное, слишком близко, – решил он. – Тоска кипит, как овечье сало.

И Ямато вошел в дом. Поднял мокрую куклу у порога. Положил к углям, задвинул окно. Луна светила сломанной костью бога.

Ямато напоследок втянул матовый воздух. Влажный запах Миядзу из леса. Ночь была лунной, – она уходила. Звёзды близко приткнулись к Земле. Деревья нежились, почёсывая макушками небо. Шевелили его, создавали тёплый ветер.

Ото Татибана спала; платье наизнанку. Затушил оставленную для него свечу. Тьма сразу проглотила всю комнату. Все яркие вещи – он увидел. Они днём были в комнате. Проглотила дым, изгибающийся будто дурачок. Его выступления так любит отец.

Между ними лежал воздух дома. Касался кожей её – через воздух. Лежала на боку, задержав дыханье. Ото Татибана была тише темноты. Ширма: чёрная сосна, пела кукушка. Принц Ямато повернулся, скривил губы. Вздохнул, ему не понравился сон.

Утром принцесса вышла из дома. Открыла двери из морёной сосны. Вдали скрипели стволы высоких деревьев. Коротко пожив, устали, потухли звёздочки. Лёгкий сиреневый свет был повсюду. Он исходил из деревьев, мха. Исходил – видела – из всего неподвижного. Заколдованное всё светом – ненадолго замерло. Пустое ласточкино гнездо под кровлей. Капли не попадали в него. Капли попадали на осиные гнёзда. И в гнёздах успокоилась работа.

На ветвях сосны лежал снег. Снег умирал – рыхлый и мягкий. Спал, круглая капля на лбу.

Задела снег пальцем – его обожгло.

* * * *

Весна – мягкая, нежная – стала гневной. Не заметила, как это случилось. Она всюду видела своё отражение. Её лицо вытягивалось в скорби. Муж смотрел над её ухом. Испытывала какой-то странный сладкий восторг. Может из-за императора; выронил палочки. Он озабочен неправедным восстанием айнов. Отправлял сына с новым заданием. Тёмные круги; усмиришь непокорный народец? Ямато рассказывал про этих – айну. Дикое миролюбивое племя на севере. Небольшое; видимо, кто-то воспользовался ими. Злые, направленные против императора побуждения. Совсем мало ест; пресный рис. Прохладный пол дома; прозрачная тишина. Мерзла между половиц упавшая иголка. Не притронулся к рыбе; смотрит. Говорил, что они поклоняются медведю. Косолапый бог ярости и силы. А кто ещё кроме медведя? Ещё есть филин; отпил чай. Есть в числе богов лиса? Увидела высокую скулу в чашке. Ямато рассмеялся и – потом – ответил. Ничего такого он не слышал.

Она сходила к повару Яхаре. Занят подсчётом запасов к походу. Чей-то зубастый смех, чей-то окрик. Задала и ему этот вопрос. Ты ведь, Яхара, оттуда родом? Ведь знаешь про северные племена? Лиса божество у этих людей? Повар Яхара захохотал как Ямато. Будто ему нужно было рассмеяться. Малыш, который накапризничал и боится. Смех показывает, – всё в порядке. Взрослый не сердится; вазу склеим. Она смотрела на длинное лицо. Ещё больше вытягивается пока смеётся. Нет, нет, принцесса, – сказало лицо. Подтянул мешок, две длинные мышцы. Сверху и снизу длинного плеча. Надулись, подписывая мешок; лицо отвернулось. Переложил к другим подписанным мешкам. Они не считают лис богами. Скорее злыми сущностями; лицо развернулось. Эти сущности только мешают жить. И, вот, приготовить вам, – показал. Крестьяне сегодня принесли нешлифованный рис.

Она сходила к разведчику Изаме. Возможно ли, – она спросила сразу. – Лиса айнов проникла к нам. Шпионит среди нас, скрытая хитростью. Хочет погубить нас в походе. Нет, принцесса, ответил самурай Изаму. Глядел ей на мочку уха. Я всё держу под контролем. Хорошо, похвалила его Ото Татибана.