Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 53)
17‑го октября, на другой день по выезде из Севастополя, в 12 часов дня, только что мы кончали завтрак, как вдруг почувствовали сильный толчок, потом другой гораздо сильнее первого и все начало рушиться, а мы попадали со стульев. Я еще видел как над самой головой пронесся стол со всем, что было на нем, а затем пропал – куда? Никто не может понять. В жизнь свою не забуду я того ужасного треска, раздавшегося со всех ломавшихся вещей, стекол, стульев, звона тарелок, стаканов и т. п.
Я невольно закрыл глаза и лежа, ожидая все время удара по голове, который сразу покончил бы со мной; до того был я уверен, что настал последний час и что, наверное, многие из нас уже убиты, если и не все. После третьего толчка все остановилось. Я лежал очень удобно на чем-то мягком и на правом боку. Когда я почувствовал сверху холодный воздух, то открыл глаза, и мне показалось, что лежу в темном и низком подземелье; над собой я видел в отверстие свет и тогда стал подыматься, без особого труда я вылез на свет Божий и вытащил Ксению оттуда же. Все это мне показалось сном, так это все скоро случилось.
Когда я еще вылезал, я с леденеющим ужасом подумал о дорогих Папá и Мамá и никогда не забуду ту Божественную радость, когда увидел их стоящими на крыше столовой в нескольких шагах от меня. Я тебя уверяю, мы имели то чувство, что воскресли из мертвых, и все внутренно благодарили и так помолились Богу, как может быть редко в своей жизни или никогда. Но когда я увидел, что все сидевшие за завтраком вылезают один за другим из-под обломков, я постиг то чудо, которое Господь сотворил над нами.
Но тут же начались и все ужасы катастрофы: справа, внизу и слева стали раздаваться стоны и крики о помощи несчастных раненых; одного за другим стали сносить этих несчастных вниз с насыпи. Нечем было им помочь, бедный (имя неразборчиво
От столовой ничего не сталось, вагон Ксении, Миши, Беби[609] совершенно соскочил с пути и повис наполовину над насыпью. Он страшно поврежден, пол и одна стена сорваны и чрез открытое окно Беби и Нана[610] были выброшены на откос, также невредимы. Большой вагон Папá и Мамá сильно помят, пол очень скривлен и вообще внутренность его представляет хаос, так как вся мебель и все вещи сброшены со своих мест и свались в углу в общею кучу. Вагоны – кухня и буфет и вагон 2‑го класса сильно исковерканы и в них-то произошли главные ужасы. Почти все находившиеся в них убиты или тяжело ранены.
На кого я первого наткнулся, это было на бедного Камчатку, которая лежала уже мертвою, мне стало невыразимо грустно за бедного Папá, как он впоследствии будет скучать без этой доброй собаки; хотя как-то совестно говорить об этом, когда рядом лежало 21 тело самых лучших и полезных из людей. Раненых было всего 37 человек.
Мамá все время, не переставая, обходила раненых, помогая им всем, чем могла, и всячески утешала, ты себе представляешь их радость! Но всего мне не написать, Бог даст, когда снова увидимся, многое еще расскажем вам.
Из Харькова пришел санитарный поезд и увез наших раненых в клинику. Уже совсем стемнело, когда мы вошли в Курский поезд и поехали назад. На станции Лозовая был отсужен молебен и затем панихида. Два дня спустя была трогательная встреча в Харькове, где навестили всех раненых. На другой день в Москве были у Иверской Божией Матери, в Успенском Соборе и Чудовом монастыре.
Приехали в Гатчину 21‑го с великою радостью быть, наконец, дома. А пока прощай, мой дорогой дядя Сергей. Крепко вас трех обнимаю
Гатчина.
Мой дорогой Сандро!
Действительно, ты прав, говоря, что мы целую вечность друг другу не писали и в этом случае я беру на себя всю вину, хотя я и очень занят, но все-таки уделить немного свободных минут на то, чтобы перекинуться несколькими словами со своим старым исконным другом, можно было бы. Ты не знаешь, как много я о тебе думал за все время нашей разлуки, но может быть ты думаешь, что это я говорю так только, чтобы что-нибудь сказать, но я тебя уверяю, что это правда, спроси Сергея[611], как часто мы вдвоем толковали о тебе!
Теперь я должен сердечно поблагодарить тебя за письмо и два других: одно из Формозского пролива, другое – из Владивостока. Приятно было получать твои телеграммы по-русски; одно только нехорошо, что было далеко.
Без тебя я проделал уже два лагеря в Преображенском полку, страшно сроднился и полюбил службу; в особенности наших молодцов-солдат! Я уверен, что эта летняя служба принесла мне огромную пользу и с тех пор заметил в себе большие перемены. Через месяц поступаю в Гусарский полк, чтобы начать и кавалерийскую службу. Когда полк перейдет из Царского в Красное я буду жить в деревне Капорское, на горе против Михайловки – надеюсь буду удостаиваем твоим посещением, когда будешь приезжать к Сергею в лагерь.
Надеюсь, ты увидишь спуск броненосца «Император Николай I» и новой яхты «Полярная Звезда»[612] – бывшей яхты-крейсера; помнишь, как ты всегда восставал против нее и совершенно верно говорил, что двум целям одно и то же судно отвечать не в состоянии.
Я на днях пишу в Англию и распространяюсь насчет тебя, почти совсем уверен, что ты будешь принят и не холодно и не как чужой. Говорят, что у тебя большая борода и что у тебя вид солидного человека; хотя, правда, и у меня и даже у Пупи[613] растут бакенбарды.
Ты, разумеется, слышал, что моя помолвка с Аликс Гессенской будто состоялась; но это все сущая неправда, это вымысел из ряда городских и газетных сплетен. Я никогда так внутренне не страдал, как в эту зиму; даже раньше, чем они приехали в городе стали ходить слухи об этом; подумай, каким было мое положение перед всеми на вечерах, в особенности когда приходилось танцевать вместе. Она мне чрезвычайно понравилась; такая милая и простая, очень возмужала, если можно так выразиться; удивительно похожа на милую «Aunty»[614], я то и дело путал обеих. Кстати, об Aunty – она осталась совершенно такой же как 3 года назад: такой же прелестной и веселилась как в Красном во время маневров. Помнишь наше бегание на гигантских шагах?
Два слова о твоей родине, прелестном Кавказе. Ты не воображаешь, как я полюбил этот край со времени нашей поездки туда; все – и природа, и население, и войска – так все больше там нравится, чем у нас.
А пока прощай. Твой дорогой отец взялся доставить тебе это письмо. Пожалуйста, кланяйся всем твоим, в особенности Георгию.
Сердечно обнимаю тебя.
Царское Село.
Мой дорогой Сандро!
Очень меня обрадовало твое милое письмо из Лондона, которое я получил 6‑го, в день рождения, как раз, когда Сергей был у меня, так что мы вдвоем прочли его с живейшим интересом и решили, что в нем есть что-то такое особенное, чего не найдешь в других обыкновенных письмах. Я душевно искренне рад, что ты нашел Валлийское[615] семейство таким симпатичным, а в особенности меня обрадовало, что тебе так понравилась В.[616]; по моему иначе и быть не могло! Она действительно чудное существо и чем больше и глубже вникаешь в ее душу, тем яснее видишь все ее достоинства и качества.
Я должен сознаться, что ее очень трудно сначала разгадать, т. е. узнать ее взгляд на вещи и людей, но эта трудность составляет для меня особую прелесть, объяснить которую я не в состоянии. Чрезвычайно жаль, что вы так недолго виделись и не успели вполне свыкнуться, но надеюсь, это не последняя твоя встреча с нею. Я не знаю, что я дал бы только, чтобы увидеть вас болтающими вместе. Я с нетерпением жду оттуда известий и наверное ожидаю письма завтра. Как только получу, сейчас же тебя извещу, хотя, к счастью, не осталось много времени до твоего прихода!
Теперь расскажу немного и о своем житии-бытии. Во-первых, я стал твоим товарищем по Свите, сделавшись флигель-адъютантом; мой восторг не имел границ! Кроме того, я назначен членом Государственного Совета и Комитета министров, представляю тебе судить об этом! Во-вторых, я служу с 1 мая в Гусарском полку и крепко полюбил свое новое дело. Слава Богу, все идет хорошо, и я постепенно утверждаюсь в нем. Но разные посетители отрывают меня от кавалерийских занятий, что меня очень расстраивает; теперь здесь князь Черногорский[617] и шах Персидский[618]. У нас раньше был крошечный японский принц-моряк, очень интересовался флотом, но он теперь уехал.
Радуюсь за тебя, как за владельца яхты, надеюсь, что будет отвечать она твоим требованиям. Отчего только ты записал ее в Севастопольский клуб, ведь ты служишь в Балтийском флоте, а туда будешь только наезжать! Очень жаль, что Король и Королева не будут в Копенгагене во время твоего пребывания, так как они поехали недавно в Гмунден к Кумберлендским[619]. Так же не увидишь ты дядю Вальдемара[620], он кажется там же и скоро идет в плавание.
Ты не знаешь, мой милый, как я рад тебя скоро увидеть; вот уж кажется, в самом деле, будет о чем поговорить, хватит не на один месяц, а особенно приняв в расчет «некоторый» вопрос!
Хорошо и счастливо будет день 20 мая спуск «Императора Николая I», потому что вероятно господа и прибудут в Кронштадт. Еще раз от души спасибо за доброе письмо.