Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 52)
Последний царь всегда помнил слова Спасителя, наставлявшего: «Претерпевший же до конца спасется» (Мф. 24:13). Николай II и царская семья испили горькую чащу своей судьбы до дна. Они испытали все мыслимые и немыслимые несчастья и разочарования и при жизни, и после смерти. И даже самые лютые враги не смогли бы ничего уже добавить. Трагедией своей жизни и смерти император искупил свои вольные или невольные, действительные или мнимые ошибки и заблуждения. Он не нуждается в нашем прощении. Мертвым почести и признание не нужны.
Правда нужна живым, тем, кто хочет национально самоидентифицироваться, понять свое происхождение и предназначение в этом мире, тем, кто жаждет благополучия свой Родине.
До наших дней дошло большое количество писем Царя-Страстотерпца, оригиналы которых хранятся ныне в различных архивных и музейных собраниях как у нас в стране, так и за рубежом. Точнее число их неизвестно, но в общем речь идет о многих сотнях посланий родственникам, друзьям, знакомым, различным общественным и политическим деятелям.
Николай Александрович начал их писать в раннем возрасте, что являлось обязательным элементом воспитания и времяпрепровождения. Уже в пять-шесть лет он обязан был «корреспондировать» родителям, обучаясь связно излагать мысли и учиться грамотности, законам правописания. По мере взросления из обязательства занятие превратилось в потребность, вызывалось желанием рассказать близким и родным людям о своих чувствах, настроениях, событиях текущей жизни. Потому и самые большие массивы его корреспонденции адресованы людям, которые всегда оставались самыми дорогими. Это мать – императрица Мария Федоровна, а с 1894 года – безмерно любимая невеста и жена Александра Федоровна.
Одно отличительное качество его корреспонденции: в ней никогда нет пересказа сплетен и слухов. Он говорил только о том, что видел, что знал, что чувствовал. «Чужой голос» в его посланиях никогда не звучал. Там всегда только твердый, прямой, честный голос Человека, которому было суждено было занять столь необычное место в потоке времен. К какому бы адресату он ни обращался, всегда был предельно искренним.
Письма Николая Александровича отличает одна особенность, которую можно считать почти уникальной вообще для эпистолярного жанра. К кому бы он ни обращался, даже к людям, не вызывавшим душевного расположения, он никогда не лицемерил. Будучи воспитанным и учтивым человеком, прекрасно владея мастерством светского «политеса», Николай Александрович никогда в своей корреспонденции не лукавил, никогда не уверял в сердечных чувствах, когда таковых не имелось, никогда не сообщал того, чего не существовало в природе.
Особенно щепетильным был в посланиях близким. Он старался не колебать их душевного равновесия, не обременять личными проблемами и переживаниями, но всегда чутко и отзывчиво воспринимал и реагировал на заботы близких. Даже в конце жизни, почти на краю могилы, находясь под арестом в унижении и закабалении, письма Николая Александровича дышат высокой и светлой простотой Веры и Любви, искрятся жизнеутверждающей силой. Ни слова о личных страданиях, ни единого звука недовольства перед земными обстоятельствами. Этот дар смиренномудрия Господь всегда ниспосылал только Своим избранникам….
Ниже приводятся несколько десятков писем Николая Александровича, адресованных различным лицам: императору Александру III, императрицам Марии Федоровне и Александре Федоровне, другу юности великому князю Александру Михайловичу, дядям – Сергею, Владимиру, Алексею Александровичем, сестре Ксении, брату Георгию Александровичу, П.А. Столыпину, двоюродному дяде великому князю Константину Константиновичу, Английской королеве Виктории.
Эти письма, извлеченные из массива эпистолярного наследия путем тщательного отбора, в достаточной мере раскрывают душевные качества самодержца, показывают круг интересов и забот в разные периоды жизни.
Письма цесаревича Николая – императора Николая II
Гатчина.
Мой милый дорогой Сандро!
От души благодарю тебя за твои письма, на которые я вовсе не имел времени ответить пока мы жили в Петербурге и я уверен, если бы ты мог видеть, как я там был занят, то наверное простил бы мне. Каждый день я думал о тебе, как мы далеко теперь друг от друга, как один скучает без другого и вспоминает о прошедшем. Но подождем, дай мне сначала рассказать, то что мы делали, а потом поговорим по душам. Действительно, мой милый, я тебе страшно давно не писал, с декабря месяца прошлого года; мне и стыдно и грустно, но зато, наверное, твои братья тебя утешили своими письмами; но теперь ты увидишь, что значит быть более свободным и иметь время писать, хотя я не буду назначать сроки!
Как бывало прежде, мы переехали в город 31 декабря и остались там до 1 марта. Ты уже вероятно знаешь, что с нынешнего года я стал совсем выезжать, и именно жаль, что без тебя. Теперь я должен сказать: я очень веселился и танцевал приусердно до самого конца балов; особенно веселы были небольшие, которых было 3: один у вас, два у нас.
Ваш был первый и принес мне огромную пользу тем, что там я перезнакомился со всеми молодыми мамзельками, которые начинают выезжать с нового года. Из них я особенно подружился с дочерью Рихтера[602] и княжной Долгорукой[603]; за каждым ужином мы сидели все вместе за одним столом, с Георгием, Петюшей[604] и несколькими офицерами. Кавалеры каждый раз меняли своих дам, но состав стола никогда не менялся. Разговаривать о балах я разумеется не буду, только скажу, что их было много, по два в неделю, всего с маленькими – 11. Званых вечеров было опять в Царском и (нрзб
Зимою, в феврале, было два парада. На первом я был в строю с Преображенцами, на втором – с Атаманцами. Нынешней зимой я стал один, в санях, парой выезжать. Возвращался с парадов таким образом: заезжал к бедному Мише и ездил обедать к дяде Сергею. Я сделался теперь совсем важным и к моему восторгу это лето буду служить в Преображенском полку под командой дяди Сергея, который теперь получил его. Ты себе не можешь представить мою радость; я давно уже мечтал об этом и однажды зимой объявил это Папá и он мне позволил служить. Разумеется, я буду все время жить в лагере и иногда приезжать в Петергоф; я буду командовать полуротой и справлять все обязанности субалтерн-офицера. Ура!!!
Вероятно, ты уже знаешь о неудавшемся заговоре против дорогих Папá и Мамá.1‑го Марта, за ¼ часа до их проезда в крепость, шесть негодяев, из них три студента, были арестованы и при них найдены две большие бомбы и старая книга с динамитом. После панихиды мы завтракали в Зимнем и только тогда Грессер[606] приехал доложить о случившемся, раньше этого никто ничего не знал. В это же день мы переехали сюда и тут наслаждаемся тишиной и хорошей теплой погодой. Пок месть вот и все о нашем житье-бытье.
Быть может ты получишь это письмо в Японии или на другом конце нашей Родины во Владивостоке. Я всегда с жадностью читаю корреспонденцию князя Путятина[607] или другое какое известие относительно «Рынды». Кстати, поздравляю тебя с твоим рождением и Пасхой и желаю тебе от души благополучного плавания, честной службы и приятной жизни на корвете!!!!
Представь себе, до меня дошли странные слухи, которым я вовсе не верю, что будто бы в непродолжительном времени оставишь совсем морскую службу и вернешься сюда, может быть раньше окончания плавания на «Рынде». Но, как я тебе раньше сказал, я вовсе не придаю им никакого значения; мне стало жаль тебя, когда услышал толки о том, что вот ты только что начал морскую службу и уже она тебе опротивела, уже в тягость! Говорят, будто ты, отправляясь в плавание, имел совершенно другое представление о морской службе и что ты теперь разочаровался ею!
Но я тебя слишком хорошо знаю, чтобы поверить таким слухам и горячо заступаюсь за тебя. Во-первых, ты страстно любишь море, а во-вторых, ты давно уже приготовлялся к морскому делу, а следовательно, знал о тех обязанностях и трудностях, сопряженных с этим делом во время продолжительных переходов. Отчего ты думаешь, что стоянки в Японии скучны? Я знаю отзывы совершенно противоположные этому и именно Апраксина, который с тобою же и плавает. Наконец, ведь, по-моему, пребывание в совершенно незнакомой стране должно быть крайне интересным, в особенности в такой, как Япония, Китай и пр.
В последнем номере «Кронштадтского вестника»[608] есть небольшое описание вашей стоянки в Капштадте из тамошних газет, причем не обошлось, разумеется, без обычных глупейших описаний относительно морских промеров, которыми занимались будто бы наши офицеры по ночам. Ты мне напиши, когда в первый раз придется танцевать с англичанками в каком-нибудь порту, я тогда посмеюсь над тобой.
В нынешнем году мы в Крым не едем, там разобрали наш дом, который дал сильную трещину в стене. А теперь прощай мой милый Сандро. Еще раз надеюсь, что эти слухи неверны.
Обнимаю тебя
Гатчина
Мой милый дядя Сергей!
От души благодарю тебя за твое прелестнее длинное и полное живого интереса письмо, которое получил только вчера одновременно с твоей телеграммой. Ты, наверное, знаешь про ужаснее несчастье, которое случилось с нами с нами уже на возвратном пути из этого великолепного путешествия по Кавказу и едва не стоившее нам всем жизни, но, благодаря истинному чуду Божию, мы были спасены!