Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 51)
Тогда, в 1905 году, хулители не уразумели истины, которая оставалась таковой и через десяток лет: у них, у всей этой шумной «общественности», есть шанс жить и шуметь лишь при «самодержавной деспотии», что они могут выжить, лишь оставаясь в буквальном смысле «оппозицией при Его Величестве», что их судьба неразрывно связана с судьбой монархического авторитаризма. Но они все сделали для дискредитации национально-монархического начала. Когда Гучков тиражировал якобы письма императрицы Александры Федоровны, где прозрачно намекалось на интимную близость между ней и Распутиным, когда Милюков лгал с трибуны Государственной Думы, обвиняя правительство в государственной измене, когда Рябушинский бросал в лицо премьеру незабвенное «пью за народ, а не за правительство», когда Керенский громил на всю страну «распутинское самодержавие», когда многие другие винили и клеймили власть и ее носителей лишь только за то, что это власть, то, что же не ведали, что творят?
Ведали. Знали. Но они прекрасно понимали и другое. Никакое серьезно наказание в «царстве самовластья» им не грозит. И распаляли свое воображение, зажигали души своих сподвижников «праведным гневом» непримиримой ненависти. В этом своем маниакальном «кипении и горении» игнорировали одну очевидность: при авторитарной системе сила власти и престиж власти – вещи неразрывные. Умаление престижа неизбежно вела к ослаблению того, на чем держался не просто «режим», а вся отечественная государственность и культура. И в этом смысле Павел Милюков (это имя используется лишь как титул мировоззрения, стратегии и тактики салонно-либеральной фракции) повинен в крушении России и во всем последующим отнюдь не меньше, чем Владимир Ленин. Либерализм объективно в России играл и сыграл роль передового отряда радикализма, проложив последнему дорогу к рычагам власти.
Конечно, кто же будет спорить с тем, что по меркам европейской политической культуры конца XIX – начала XX века. самодержавная система была архаичной, являлась продуктом эпохи, оставшейся позади у большинства западноевропейских стран. Естественно, что «в благоустроенном доме» – правовом государстве – жить комфортней. Но, признавая подобную аксиому, необходимо признавать и другую: любая система имеет право на существование лишь там, где она исторически обусловлена, где существуют необходимые возможности для ее реализации. В России подобные условия не успели сложиться ни в 1905 г., ни даже в 1917-м. Они, эти условия, уже начали возникать, но мера их была недостаточной для безусловной репродукции западной правовой модели. Но за эволюцию ратовали лишь представители «реакционной власти»: Николай II, П.А. Столыпин. Либералы же и прогрессисты хотели всего и сразу, хотели значительно больше того, что могли удержать в своих дряблых руках.
Надеяться же на то, что в России некий декларативный Основной Закон станет нормой жизни, что отмена административно-иерархической власти утвердит сказочные «Либерте, Эгалите и Фратерните», на это могли рассчитывать лишь люди с буйно-богатой фантазией. «Властители дум» видели Свободу в облике Прекрасной Дамы, а когда же вместо этого столкнулись с полупьяным матросом, то содрогнулись, оцепенели, а придя в себя, забыв обо всех своих принципах и декларациях, стали ратовать «за сильную власть», «за наведение порядка», начали грезить о сильной руке. И такая сила действительно пришла к управлению страной. Но эта была уже другая страна, где не нашлось места никому из тех, кто слыл законодателем общественной моды и настроений в дореволюционной России.
Потом уже, вдалеке от России, размышляя о прошлом, некоторые сделают удивительные открытия. Семен Франк, например, написал: «Замечательной, в сущности, общеизвестной, но во всем своем значении не оцененной особенностью русского общественного-государственного строя было то, что в народном сознании и народной вере была непосредственно укреплена только сама верховная власть – власть царя; все же остальное – сословные отношения, местное самоуправление, суд, администрация, крупная промышленность, банки, вся утонченная культура образованных классов, литература и искусство, университеты, консерватории, академии, все это в том или ином отношении держалось лишь косвенно, силою царской власти и не имело непосредственных корней в народном сознании. Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах народной души было укреплено корнями – казалось, незыблемо – могучее древо монархии; все остальное, что было в России, – вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из ее ствола и держалась только им… Неудивительно, что с крушением монархии рухнуло сразу и все остальное – вся русская общественность и культура – ибо мужицкой России она была непонятна, чужда и – по его сознанию – не нужна».
Прошли многие десятилетия, давно ушли живые свидетели, заросли могилы, а многие авторы и поныне все еще продолжают писать русскую историю или «по Ленину», или «по Милюкову», что по сути дела – две ипостаси одной мировоззренческой модели.
Истинную Россию знали и понимали русские монархисты задолго до крушения, и первый среди них – Николай II. В декабре 1904 года князь П.Н. Трубецкой услышал от монарха следующее: «Мужик конституции не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, а тогда – я вас поздравляю, господа!» Это знание базировалось на глубоком чувстве, на интуиции, которые всегда отличали православного человека от атеиста и прагматика. Выросший в атмосфере патриархальной русской семьи, последний царь с младенчества усвоил принципы Любви и Веры, которым оставался предан до конца.
Это был по-настоящему православный человек, у алтаря, в молитве соединявшийся с другими русскими, с миллионами простых мужиков и баб, так же честно и бесхитростно уповавшими на Бога, так же надеявшимися на Его милость.
Царь был таким, каким был, и народ был таким, каким был. Страна и люди ее могли воспринимать то, что могли, а не то, что хотели силой навязать носители европейского политического просвещения и утомленного русского интеллекта.
Поразительно, насколько отечественные либералы были далеки от критической самооценки собственных взглядов и деятельности даже тогда, когда со всей очевидностью обрисовалась нежизненность всех их призывов, представлений и дел. Лишь единицы находили в себе мужество подняться над мелкими сиюминутными политическим амбициями и говорить то, что никогда не признавалось в среде «европейцев и джентльменов».
Летом 1918 года Петр Струве написал: «Один из замечательнейших и по практически-политической и по теоретически социо-логической поучительности и значительности уроков русской революции представляет открытие, в какой мере «режим» низвергнутой монархии, с одной стороны, был технически удовлетворителен, а с другой – в какой мере самые недостатки этого режима коренились не в порядках и учреждениях, не в «бюрократии», «полиции», «самодержавии», как гласили общепринятые объяснения, а в нравах народа или всей общественной среды, которые отчасти в известных границах даже сдерживались порядками и учреждениями».
В России всегда имелось слишком много уникального, эндемичного, и эта неповторимость в конечном итоге и сотворила судьбу России. Любой мало-мальски ответственный политик не имел права игнорировать реальность и выдавать желаемое за действительное. Правители это понимали. Даже Александр II, которого потом традиционно противопоставляли сыну и внуку, в своем завещании, составленном в конце 1876 года, после многолетних опытов по коренному реформированию, обращаюсь к наследнику престола, восклицал: «Заклинаю Его, не увлекаться модными теориями, пещись о постоянно его (Отечества
Как верно и просто сказано. Любовь к Богу и Закон, который всегда в России являлся волей Государя. Но в кругах «образованного общества» в начале XX века эти вещи ценностями больше не являлись. Здесь не было Бога и не было никакого уважения к Русскому Закону.
Николай II являлся настоящим русским человеком. Русским не в вульгарно-генетическом смысле, а по своей душевной организации, по строю своих мыслей, представлений, чувств. В этой русскости заключена непреходящая притягательность образа этого человека и правителя. Всем сердцем чувствовал боли и нужды страны. Во имя России последний монарх неоднократно переступал через собственное «я» и принимал новые реальности, которые далеко не всегда соответствовали личным желаниям и устоявшимся представлениям.
…Когда пал Царь, то на Земле Русской многие забыли и Бога. Самое недопустимое становилось дозволенным; самое грубое, темное, звериное начало вылезать на передний план. Жизнь в стране начала приобретать те очертания, тот характер, который только и могла приобрести. Парадоксальный Василий Розанов выразил это бессмертной метафорой: «С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес. Представление окончилось. Публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось».